ДО
Глава III.
Савелiй, богатырь святорусскiй
Съ большущей сивой гривою,
Чай двадцать лѣтъ нестриженой,
Съ большущей бородой,
Дѣдъ на медвѣдя смахивалъ,
Особенно какъ изъ лѣсу,
Согнувшись, выходилъ.
Дугой спина у дѣдушки.
Сначала все боялась я,
Какъ въ низенькую горенку
Входилъ онъ: ну, распрямится?
Пробьетъ дыру медвѣдище
Въ свѣтелкѣ головой!
Да распрямиться дѣдушка
Не могъ: ему ужь стукнуло
По сказкамъ, сто годовъ.
Дѣдъ жилъ въ особой горницѣ,
Семейки не долюбливалъ,
Въ свой уголъ не пускалъ;
А та сердилась, лаялась,
Его «клейменымъ, каторжнымъ»
Честилъ родной сынокъ.
Савелій не разсердится.
Уйдетъ въ свою свѣтелочку,
Читаетъ святцы, крестится,
Да вдругъ и скажетъ весело:
«Клейменый, да не рабъ!»...
А крѣпко досадятъ ему,
Подшутитъ: «поглядите-тко
Къ намъ сваты!» Незамужняя
Золовушка — къ окну:
Анъ вмѣсто сватовъ — нищіе!
Изъ оловянной пуговки
Дѣдъ вылѣпилъ двугривенный,
Подбросилъ на полу —
Попался свекоръ-батюшка!
Не пьяный изъ питейнаго,
Побитый приплелся!
Сидятъ, молчатъ за ужиномъ:
У свекра бровь разсѣчена,
У дѣда, словно радуга,
Усмѣшка на лицѣ.
Съ весны до поздней осени
Дѣдъ бралъ грибы да ягоды,
Силочки становилъ
На глухарей, на рябчиковъ.
А зиму разговаривалъ
На печкѣ самъ съ собой.
Имѣлъ слова любимыя,
И выпускалъ ихъ дѣдушка
По слову черезъ часъ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Погибшіе... пропащіе...»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Эхъ вы, Аникивоины!
Со стариками, съ бабами
Вамъ только воевать!»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Недотерпѣть — пропасть,
Перетерпѣть — пропасть!..»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Эхъ, доля святорусскаго
Богатыря сермяжнаго!
Всю жизнь его дерутъ,
Раздумается временемъ
О смерти — муки адскія
Въ ту-свѣтной жизни ждутъ.»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Надумалась Корёжина,
Наддай! наддай! наддай!.. »
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И много! да забыла я...
Какъ свекоръ развоюется,
Бѣжала я къ нему.
Запремся. Я работаю,
А Дёма, словно яблочко,
Въ вершинѣ старой яблони,
У дѣда на плечѣ
Сидитъ румяный, свѣженькой...
Вотъ разъ и говорю:
— За что тебя, Савельюшка,
Зовутъ клейменымъ, каторжнымъ?
— Я каторжникомъ былъ.
— Ты, дѣдушка?— Я, внученька!
Я въ землю нѣмца Фогеля
Христьяна Христіаныча
Живаго закопалъ...
— И полно! шутишь, дѣдушка!
— Нѣтъ, не шучу. Послушай-ка!
И все мнѣ разсказалъ.
«Во времена досюльныя
Мы были тоже барскіе,
Да только ни помѣщиковъ,
Ни нѣмцевъ управителей
Не знали мы тогда.
Не правили мы барщины,
Оброковъ не платили мы,
А такъ, когда разсудится,
Въ три года разъ пошлемъ.»
— Да какъ-же такъ, Савельюшка?
«А были благодатныя
Такія времена.
Недаромъ есть пословица,
Что нашей-то сторонушки
Три года чортъ искалъ,
Кругомъ лѣса дремучіе,
Кругомъ болота топкія,
Ни конному проѣхать къ намъ,
Ни пѣшему пройти!
Помѣщикъ нашъ Шалашниковъ
Черезъ тропы звѣриныя
Съ полкомъ своимъ — военный былъ —
Къ намъ доступиться пробовалъ,
Да лыжи повернулъ!
Къ намъ земская полиція
Не попадала по году,
Вотъ были времена!
А ныньче — баринъ подъ бокомъ,
Дорога скатерть-скатертью...
ТьФу! прахъ ее возьми!..
Насъ только и тревожили
Медвѣди... да съ медвѣдями
Справлялись мы легко.
Съ ножищемъ, да съ рогатиной
Я самъ страшнѣй сохатаго,
По заповѣднымъ тропочкамъ
Иду: «мой лѣсъ!» кричу.
Разъ только испугался я,
Какъ наступилъ на сонную
Медвѣдицу въ лѣсу.
И то бѣжать не бросился,
А такъ всадилъ рогатину,
Что словно какъ на вертелѣ
Цыпленокъ — завертѣлася,
И часу не жила!
Спина въ то время хрустнула,
Побаливала изрѣдка,
Покуда молодъ былъ,
А къ старости согнулася.
Неправда-ли, Матренушка,
На очепъ я похожъ?
— Ты началъ, такъ досказывай!
Ну жили — не тужили вы,
Что-жь дальше, голова?
— По времени Шалашниковъ
Удумалъ штуку новую,
Приходить къ намъ приказъ:
«Явиться!» Не явились мы,
Притихли, не шелохнемся
Въ болотинѣ своей.
Была засуха сильная,
Наѣхала полиція,
Мы дань ей — медомъ, рыбою!
Наѣхала опять,
Грозить съ конвоемъ выправить,
Мы — шкурами звѣриными!
А въ третій — мы ничѣмъ!
Обули лапти старые,
Надѣли шапки рваныя,
Худые армяки —
И тронулась Корёжина!..
Пришли... (Въ губернскомъ городѣ
Стоялъ съ полкомъ Шалашниковъ).
«Оброкъ!» — Оброку нѣтъ!
— Хлѣба не уродилися,
Снѣточки не ловилися...
«Оброкъ!» — Оброку нѣтъ!
Не сталъ и разговаривать:
«Эй! перемѣна первая!»
И началъ насъ пороть.
Туга мошна корёжская!
Да стоекъ и Шалашниковъ:
Ужь языки мѣшалися,
Мозги ужь потрясалися
Въ головушкахъ — деретъ!
Укрѣпа богатырская,
Не розги!.. Дѣлать нечего!
Кричимъ: постой, дай срокъ!
Онучи распороли мы
И барину «лобанчиковъ»
Полъ шапки поднесли.
Утихъ боецъ Шалашниковъ!
Такого-то горчайшаго
Поднесъ намъ травнику,
Самъ выпилъ съ нами, чокнулся
Съ Корёгой покоренною:
«Ну, благо вы сдались!
А то — вотъ Богъ! — рѣшился я
Содрать съ васъ шкуру на-чисто...
На барабанъ напялилъ-бы
И подарилъ полку!
Ха-ха, ха-ха! ха-ха! ха-ха!
(Хохочетъ — радъ придумочкѣ):
«Вотъ былъ-бы барабань!»
Идемъ домой понурые...
Два старика кряжистые
Смѣются... Ай кряжи!
Бумажки сторублевыя
Домой подъ подоплекою
Нетронуты несутъ!
Какъ уперлись: мы нищіе,
Такъ тѣмъ и отбоярились!
Подумалъ я тогда:
Ну, ладно-жь! черти сивые,
Впередъ не доведется вамъ
Смѣяться надо мной!
И прочимъ стало совѣстно,
На церковь побожилися:
«Впередъ не посрамимся мы,
Подъ розгами умремъ!»
Понравились помѣщику
Корёжскіе лобанчики,
Что годъ — зоветъ... деретъ...
Отмѣнно дралъ Шалашниковъ,
А не ахти великіе
Доходы получалъ:
Сдавались люди слабые,
А сильные за вотчину
Стояли хорошо.
Я тоже перетерпливалъ:
Помалчивалъ, подумывалъ,
«Какъ ни дери, собачій сынъ,
А всей души не вышибешь,
Оставишь что-нибудь!»
Какъ приметъ дань Шалашниковъ,
Уйдемъ — и за заставою
Подѣлимъ барыши:
«Что денегъ-то осталося!
Дуракъ-же ты Шалашниковъ!»
И тѣшилась надъ бариномъ
Корега въ свой чередъ!
Вотъ были люди гордые!
А ныньче дай затрещину —
Исправнику, помѣщику
Тащатъ послѣдній грошъ!
За то купцами жили мы...
Подходить лѣто красное,
Ждемъ грамоты... Пришла...
А въ ней увѣдомленіе,
Что господинъ Шалашниковъ
Подъ Варною убитъ.
Жалѣть не пожалѣли мы,
А пала дума на сердце:
«Приходить благоденствію
Крестьянскому конецъ! »
И точно: небывалое
Наслѣдникъ средство выдумалъ:
Къ намъ нѣмца подослалъ.
Черезъ лѣса дремучіе,
Черезъ болота топкія
Пѣшкомъ пришелъ, шельмецъ!
Одинъ, какъ перстъ: Фуражечка
Да тросточка, а въ тросточкѣ
Для уженья снарядъ.
И былъ сначала тихонькой:
«Платите, сколько можете»,
— Не можемъ ничего!
«Я барина увѣдомлю», —
— Увѣдомь!.. Тѣмъ и кончилось.
Сталь жить да поживать;
Питался больше рыбою,
Сидитъ на рѣчкѣ съ удочкой
Да самъ себя то по носу,
То по лбу — бацъ да бацъ!
Смѣялись мы: «Не любишь ты
Корёжскаго комарика...
Не любишь, нѣмчура?..»
Катается по бережку,
Гогочемъ дикимъ голосомъ,
Какъ въ банѣ на полкѣ...
Съ ребятами, съ дѣвочками
Сдружился, бродитъ по лѣсу...
Не даромъ онъ бродилъ!
«Коли платить не можете,
Работайте!» — А въ чемъ твоя
Работа? «Окопать
Канавами желательно
Болото...» Окопали мы...
« Теперь рубите лѣсъ...»
— Ну, хорошо! Рубили мы,
А нѣмчура показывалъ,
Гдѣ надобно рубить.
Глядимъ: выходить просѣка!
Какъ просѣку прочистили,
Къ болоту поперечины
Велѣлъ по ней возить.
Ну, словомъ: спохватились мы,
Какъ ужь дорогу сдѣлали,
Что нѣмецъ насъ поймалъ!
Поѣхалъ въ городъ парочкой!
Глядимъ, везетъ изъ города
Коробки, тюфяки,
Откудова ни взялися
У нѣмца босоногаго
Дѣтишки и жена.
Повелъ хлѣбъ-соль съ исправникомъ
И съ прочей земской властію,
Гостишекъ полонъ дворъ!
И тутъ настала каторга
Корёжскому крестьянину —
До нитки разорилъ!
А дралъ... какъ самъ Шалашниковъ!
Да тотъ былъ простъ: накинется
Со всей воинской силою,
Подумаешь: убьетъ!
А деньги сунь, отвалится,
Ни дать, ни взять раздувшійся
Въ собачьемъ ухѣ клещъ.
У нѣмца — хватка мертвая:
Пока не пуститъ по-міру
Не отойдя, сосетъ!
— Какъ вы терпѣли, дѣдушка?
— А потому терпѣли мы,
Что мы — богатыри.
Въ томъ богатырство русское.
Ты думаешь, Матренушка,
Мужикъ — не богатырь?
И жизнь его не ратная,
И смерть ему не писана
Въ бою — а богатырь!
Цѣпями руки кручены,
Желѣзомъ ноги кованы,
Спина... лѣса дремучіе
Прошли по ней — сломалися.
А грудь? Илья Пророкъ
По ней гремитъ-катается
На колесницѣ огненной...
Все терпитъ богатырь!
И гнется, да не ломится,
Не ломится, не валится...
Ужли не богатырь?
— Ты шутишь шутки, дѣдушка!
Сказала я. — Такого-то
Богатыря могучаго,
Чай, мыши заѣдятъ!
— Не знаю я, Матренушка.
Покамѣсть тягу страшную
Поднять-то поднялъ онъ,
Да въ землю самъ ушелъ по грудь
Съ натуги! По лицу его
Не слезы — кровь течетъ!
Не знаю, не придумаю.
Что будетъ? Богу вѣдомо!
А про себя скажу:
Какъ выли вьюги зимнія,
Какъ ныли кости старыя,
Лежалъ я на печи;
Полеживалъ, подумывалъ:
Куда ты, сила, дѣлася?
На что ты пригодилася?
— Подъ розгами, подъ палками
По мелочамъ ушла!
— А что же нѣмецъ, дѣдушка?
— А нѣмецъ, какъ ни властвовалъ,
Да наши топоры
Лежали — до поры!
Осьмнадцать лѣтъ терпѣли мы.
Застроилъ нѣмецъ Фабрику,
Велѣлъ колодецъ рыть.
Въ девятеромъ копали мы,
До полдня проработали,
Позавтракать хотимъ.
Приходить нѣмецъ: «Только-то?..»
И началъ насъ по-своему,
Не торопясь, пилить.
Стояли мы голодные,
А нѣмецъ насъ поругивалъ,
Да въ яму землю мокрую
Пошвыривалъ ногой.
Была ужь яма добрая...
Случилось, я легонечко
Толкнулъ его плечомъ,
Потомъ другой толкнулъ его,
И третій... Мы посгрудились...
До ямы два шага...
Мы слова не промолвили,
Другъ другу не глядѣли мы
Въ глаза... а всей гурьбой
Хрнстьяна Хрнстіаныча
Поталкивали бережно
Все къ ямѣ... все на край...
И нѣмецъ въ яму бухнулся,
Крнчитъ: веревку! лѣстниду!
Мы девятью лопатами
Отвѣтнли ему.
«Наддай!» я слово выронилъ, —
Подъ слово люди русскіе
Работаютъ дружнѣй. —
«Наддай! наддай!» Такъ наддали,
Что ямы словно не было —
Сравнялася съ землей!
Тутъ мы переглянули ся...»
Остановился дѣдушка.
— Что-жь дальше?— Дальше: дрянь!
Кабакъ... острогъ въ Буй-городѣ,
Тамъ я учился грамотѣ,
Пока рѣшили насъ.
Рѣшенье вышло: каторга
И плети предварительно;
Не выдрали — помазали,
Плохое тамъ дранье!
Потомъ... бѣжалъ я съ каторги...
Поймали! не погладили
И тутъ по головѣ.
Заводскіе начальники
По всей Сибири славятся —
Собаку съѣли драть.
Да насъ диралъ Шалашниковъ
Больнѣй — я не поморщился
Съ заводскаго дранья.
Тотъ мастеръ былъ — умѣлъ пороть!
Онъ такъ мнѣ шкуру выдѣлалъ,
Что носится сто лѣтъ.
А жизнь была не легкая.
Лѣтъ двадцать строгой каторги.
Лѣтъ двадцать поселенія.
Я денегъ прикопилъ,
По манифесту царскому
Попалъ опять на родину,
Пристроилъ эту горенку,
И здѣсь давно живу.
Покуда были денежки,
Любили дѣда, холили,
Теперь въ глаза плюютъ!
Эхъ! вы, Аники-воины!
Со стариками, съ бабами
Вамъ только воевать...»
Тутъ кончилъ рѣчь Савельюшка...
— Ну, что-жь? сказали странники:
Досказывай, хозяюшка,
Свое житье-бытье!
— Не весело досказывать.
Одной бѣды Богъ миловалъ:
Холерой умеръ Ситниковъ, —
Другая подошла.
«Наддай!» сказали странники
(Имъ слово полюбилося)
И выпили винца...
Глава III. Савелий, богатырь святорусский
КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО
КРЕСТЬЯНКА(Из третьей части «Кому на Руси жить хорошо»)
Глава IIIСАВЕЛИЙ, БОГАТЫРЬ СВЯТОРУССКИЙ
С большущей сивой гривою,
Чай, двадцать лет не стриженной,
С большущей бородой,
840 Дед на медведя смахивал,
Особенно как из лесу,
Согнувшись, выходил.
Дугой спина у дедушки.
Сначала всё боялась я,
Как в низенькую горенку
Входил он: ну распрямится?
Пробьет дыру медведище
В светелке головой!
Да распрямиться дедушка
850 Не мог: ему уж стукнуло,
По сказкам, сто годов,
Дед жил в особой горнице,
Семейки недолюбливал,
В свой угол не пускал;
А та сердилась, лаялась,
Его «клейменым, каторжным»
Честил родной сынок.
Савелий не рассердится,
Уйдет в свою светелочку,
860 Читает святцы, крестится,
Да вдруг и скажет весело:
«Клейменый, да не раб!..»
А крепко досадят ему,
Подшутит: «Поглядите-тко,
К нам сваты!» Незамужняя
Золовушка — к окну:
Ан вместо сватов — нищие!
Из оловянной пуговки
Дед вылепил двугривенный,
870 Подбросил на полу —
Попался свекор-батюшка!
Не пьяный из питейного —
Побитый приплелся!
Сидят, молчат за ужином:
У свекра бровь рассечена,
У деда, словно радуга.
Усмешка на лице.
С весны до поздней осени
Дед брал грибы да ягоды,
880 Силочки становил
На глухарей, на рябчиков.
А зиму разговаривал
На печке сам с собой.
Имел слова любимые,
И выпускал их дедушка
По слову через час.
............
«Погибшие… пропащие…»
............
890 «Эх вы, Аники-воины!
Со стариками, с бабами
Вам только воевать!»
............
«Недотерпеть — пропасть,
Перетерпеть — пропасть!..»
............
«Эх, доля святорусского
Богатыря сермяжного!
Всю жизнь его дерут.
900 Раздумается временем
О смерти — муки адские
В ту-светной жизни ждут».
............
«Надумалась Корёжина,
Наддай! наддай! наддай!..»
............
И много! да забыла я…
Как свекор развоюется,
Бежала я к нему.
910 Запремся. Я работаю,
А Дема, словно яблочко
В вершине старой яблони,
У деда на плече
Сидит румяный, свеженькой…
Вот раз и говорю:
«За что тебя, Савельюшка,
Зовут клейменым, каторжным?»
— Я каторжником был.—
«Ты, дедушка?»
«Ты, дедушка?»— Я, внученька!
920 Я в землю немца Фогеля
Христьяна Христианыча
Живого закопал…—
«И полно! шутишь, дедушка!»
— Нет, не шучу. Послушай-ка! —
И всё мне рассказал.
— Во времена досюльные
Мы были тоже барские,
Да только ни помещиков,
Ни немцев-управителей
930 Не знали мы тогда.
Не правили мы барщины,
Оброков не платили мы,
А так, когда рассудится,
В три года раз пошлем.—
«Да как же так, Савельюшка?»
— А были благодатные
Такие времена.
Недаром есть пословица,
Что нашей-то сторонушки
940 Три года черт искал.
Кругом леса дремучие,
Кругом болота топкие,
Ни конному проехать к нам,
Ни пешему пройти!
Помещик наш Шалашников
Через тропы звериные
С полком своим — военный был —
К нам доступиться пробовал,
Да лыжи повернул!
950 К нам земская полиция
Не попадала по́ году, —
Вот были времена!
А ныне — барин под боком,
Дорога скатерть-скатертью…
Тьфу! прах ее возьми!..
Нас только и тревожили
Медведи… да с медведями
Справлялись мы легко.
С ножищем да с рогатиной
960 Я сам страшней сохатого,
По заповедным тропочкам
Иду: «Мой лес!» — кричу.
Раз только испугался я,
Как наступил на сонную
Медведицу в лесу.
И то бежать не бросился,
А так всадил рогатину,
Что словно как на вертеле
Цыпленок — завертелася
970 И часу не жила!
Спина в то время хрустнула,
Побаливала изредка,
Покуда молод был,
А к старости согнулася.
Не правда ли, Матренушка,
На очеп я похож? —
«Ты начал, так досказывай!
Ну, жили — не тужили вы,
Что ж дальше, голова?»
980 — По времени Шалашников
Удумал штуку новую,
Приходит к нам приказ:
«Явиться!» Не явились мы,
Притихли, не шелохнемся
В болотине своей.
Была засуха сильная,
Наехала полиция,
Мы дань ей — медом, рыбою!
Наехала опять,
990 Грозит с конвоем выправить,
Мы — шкурами звериными!
А в третий — мы ничем!
Обули лапти старые,
Надели шапки рваные,
Худые армяки —
И тронулась Корёжина!..
Пришли… (В губернском городе
Стоял с полком Шалашников.)
«Оброк!» — Оброку нет!
1000 Хлеба не уродилися,
Снеточки не ловилися…—
«Оброк!» — Оброку нет! —
Не стал и разговаривать:
«Эй, перемена первая!» —
И начал нас пороть.
Туга мошна корёжская!
Да стоек и Шалашников:
Уж языки мешалися,
Мозги уж потрясалися
1010 В головушках — дерет!
Укрепа богатырская,
Не розги!.. Делать нечего!
Кричим: постой, дай срок!
Онучи распороли мы
И барину «лобанчиков»
Полшапки поднесли.
Утих боец Шалашников!
Такого-то горчайшего
Поднес нам травнику,
1020 Сам выпил с нами, чокнулся
С Корёгой покоренною:
«Ну, благо вы сдались!
А то — вот бог! — решился я
Содрать с вас шкуру начисто…
На барабан напялил бы
И подарил полку!
Ха-ха, ха-ха! ха-ха! ха-ха!
(Хохочет — рад придумочке):
Вот был бы барабан!»
1030 Идем домой понурые…
Два старика кряжистые
Смеются… Ай, кряжи!
Бумажки сторублевые
Домой под подоплекою
Нетронуты несут!
Как уперлись: мы нищие,
Так тем и отбоярились!
Подумал я тогда:
«Ну, ладно ж! черти сивые,
1040 Вперед не доведется вам
Смеяться надо мной!»
И прочим стало совестно,
На церковь побожилися:
«Вперед не посрамимся мы,
Под розгами умрем!»
Понравились помещику
Корёжские лобанчики,
Что год — зовет… дерет…
Отменно драл Шалашников,
1050 А не ахти великие
Доходы получал:
Сдавались люди слабые,
А сильные за вотчину
Стояли хорошо.
Я тоже перетерпливал,
Помалчивал, подумывал:
«Как ни дери, собачий сын,
А всей души не вышибешь,
Оставишь что-нибудь!»
1060 Как примет дань Шалашников,
Уйдем — и за заставою
Поделим барыши:
«Что денег-то осталося!
Дурак же ты, Шалашников!»
И тешилась над барином
Корёга в свой черед!
Вот были люди гордые!
А нынче дай затрещину —
Исправнику, помещику
1070 Тащат последний грош!
Зато купцами жили мы…
Подходит лето красное,
Ждем грамоты… Пришла…
А в ней уведомление,
Что господин Шалашников
Под Варною убит.
Жалеть не пожалели мы,
А пала дума на сердце:
«Приходит благоденствию
1080 Крестьянскому конец!»
И точно: небывалое
Наследник средство выдумал:
К нам немца подослал.
Через леса дремучие,
Через болота топкие
Пешком пришел, шельмец!
Один как перст: фуражечка
Да тросточка, а в тросточке
Для уженья снаряд.
1090 И был сначала тихонькой:
«Платите сколько можете».
— Не можем ничего! —
«Я барина уведомлю».
— Уведомь!..— Тем и кончилось.
Стал жить да поживать;
Питался больше рыбою,
Сидит на речке с удочкой
Да сам себя то по носу,
То по лбу — бац да бац!
1100 Смеялись мы: — Не любишь ты
Корёжского комарика…
Не любишь, немчура?..—
Катается по бережку,
Гогочет диким голосом,
Как в бане на полке…
С ребятами, с девочками
Сдружился, бродит по лесу…
Недаром он бродил!
«Коли платить не можете,
1110 Работайте!» — А в чем твоя
Работа? — «Окопать
Канавками желательно
Болото…» Окопали мы…
«Теперь рубите лес…»
— Ну, хорошо! — Рубили мы,
А немчура показывал,
Где надобно рубить.
Глядим: выходит просека!
Как просеку прочистили,
1120 К болоту поперечины
Велел по ней возить.
Ну, словом: спохватились мы,
Как уж дорогу сделали,
Что немец нас поймал!
Поехал в город парочкой!
Глядим, везет из города
Коробки, тюфяки;
Откудова ни взялися
У немца босоногого
1130 Детишки и жена.
Повел хлеб-соль с исправником
И с прочей земской властию,
Гостишек полон двор!
И тут настала каторга
Корёжскому крестьянину —
До нитки разорил!
А драл… как сам Шалашников!
Да тот был прост; накинется
Со всей воинской силою,
1140 Подумаешь: убьет!
А деньги сунь, отвалится,
Ни дать ни взять раздувшийся
В собачьем ухе клещ.
У немца — хватка мертвая:
Пока не пустит по миру,
Не отойдя сосет! —
«Как вы терпели, дедушка?»
— А потому терпели мы,
Что мы — богатыри.
1150 В том богатырство русское.
Ты думаешь, Матренушка,
Мужик — не богатырь?
И жизнь его не ратная,
И смерть ему не писана
В бою — а богатырь!
Цепями руки кручены,
Железом ноги кованы,
Спина… леса дремучие
Прошли по ней — сломалися.
1160 А грудь? Илья-пророк
По ней гремит-катается
На колеснице огненной…
Всё терпит богатырь!
И гнется, да не ломится,
Не ломится, не валится…
Ужли не богатырь? —
«Ты шутишь шутки, дедушка! —
Сказала я. — Такого-то
Богатыря могучего,
1170 Чай, мыши заедят!»
— Не знаю я, Матренушка.
Покамест тягу страшную
Поднять-то поднял он,
Да в землю сам ушел по грудь
С натуги! По лицу его
Не слезы — кровь течет!
Не знаю, не придумаю,
Что будет? Богу ведомо!
А про себя скажу:
1180 Как выли вьюги зимние,
Как ныли кости старые,
Лежал я на печи;
Полеживал, подумывал:
Куда ты, сила, делася?
На что ты пригодилася? —
Под розгами, под палками
По мелочам ушла! —
«А что же немец, дедушка?»
— А немец как ни властвовал.
1190 Да наши топоры
Лежали — до поры!
Осьмнадцать лет терпели мы.
Застроил немец фабрику,
Велел колодец рыть.
Вдевятером копали мы,
До полдня проработали,
Позавтракать хотим.
Приходит немец: «Только-то?..»
И начал нас по-своему,
1200 Не торопясь, пилить.
Стояли мы голодные,
А немец нас поругивал,
Да в яму землю мокрую
Пошвыривал ногой.
Была уж яма добрая…
Случилось, я легонечко
Толкнул его плечом,
Потом другой толкнул его,
И третий… Мы посгрудились…
1210 До ямы два шага…
Мы слова не промолвили,
Друг другу не глядели мы
В глаза… а всей гурьбой
Христьяна Христианыча
Поталкивали бережно
Всё к яме… всё на край…
И немец в яму бухнулся,
Кричит: «Веревку! лестницу!»
Мы девятью лопатами
1220 Ответили ему.
«Наддай!» — я слово выронил,—
Под слово люди русские
Работают дружней.
«Наддай! наддай!» Так наддали,
Что ямы словно не было —
Сровнялася с землей!
Тут мы переглянулися…—
Остановился дедушка.
«Что ж дальше?»
«Что ж дальше?»— Дальше: дрянь!
1230 Кабак… острог в Буй-городе,
Там я учился грамоте,
Пока решили нас.
Решенье вышло: каторга
И плети предварительно;
Не выдрали — помазали,
Плохое там дранье!
Потом… бежал я с каторги…
Поймали! не погладили
И тут по голове.
1240 Заводские начальники
По всей Сибири славятся —
Собаку съели драть.
Да нас дирал Шалашников
Больней — я не поморщился
С заводского дранья.
Тот мастер был — умел пороть!
Он так мне шкуру выделал,
Что носится сто лет.
А жизнь была нелегкая.
1250 Лет двадцать строгой каторги,
Лет двадцать поселения.
Я денег прикопил,
По манифесту царскому
Попал опять на родину,
Пристроил эту горенку
И здесь давно живу.
Покуда были денежки,
Любили деда, холили,
Теперь в глаза плюют!
1260 Эх, вы, Аники-воины!
Со стариками, с бабами
Вам только воевать…—
Тут кончил речь Савельюшка…—
«Ну что ж? — сказали странники.—
Досказывай, хозяюшка,
Свое житье-бытье!»
— Невесело досказывать,
Одной беды бог миловал:
Холерой умер Ситников,—
1270 Другая подошла.—
«Наддай!» — сказали странники
(Им слово полюбилося)
И выпили винца…
ДО
Глава IV
Дёмушка
Зажгло грозою дерево,
А было соловьиное
На деревѣ гнѣздо.
Горитъ и стонетъ дерево,
Горятъ и стонутъ птенчики:
«Ой, матушка! гдѣ ты?
А ты-бы насъ похолила,
Пока не оперились мы:
Какъ крылья отростимъ,
Въ долины, въ рощи тихія
Мы сами улетимъ!»
До тла сгорѣло дерево,
До тла сгорѣли птенчики,
Тутъ прилетѣла мать.
Ни дерева... ни гнѣздышка...
Ни птенчиковъ!.. Поетъ-зоветъ...
Поетъ, рыдаетъ, кружится,
Такъ быстро, быстро кружится,
Что крылышки свистятъ!..
Настала ночь, весь міръ затихъ,
Одна рыдала пташечка,
Да мертвыхъ недокликалась
До бѣлаго утра!..
Носила я Демидушку
По поженкамъ... лелѣяла...
Да взъѣлася свекровь,
Какъ зыкнула, какъ рыкнула:
«Оставь его у дѣдушки,
Немного съ нимъ нажнешь!»
Запугана, заругана
Перечить не посмѣла я,
Оставила дитя.
Такая рожь богатая
Въ тотъ годъ у насъ родилася,
Мы землю не лѣнясь
Удобрили, ухолили, —
Трудненько было пахарю,
Да весело жнеѣ!
Снопами нагружала я
Телѣгу со стропилами
И пѣла, молодцы.
(Телѣга нагружается
Всегда съ веселой пѣснею,
А сани съ горькой думою:
Телѣга хлѣбъ домой везетъ,
А сани — на базаръ!).
Вдругъ стоны я услышала:
Ползкомъ ползетъ Савелій-дѣдъ,
Блѣднешенекъ, какъ смерть:
«Прости, прости, Матренушка!»
И повалился въ ноженьки:
«Мой грѣхъ — не доглядѣлъ!»...
Ой, ласточка! ой, глупая!
Не вей гнѣзда подъ берегомъ,
Подъ берегомъ крутымъ!
Что день — то прибавляется
Вода въ рѣкѣ: зальетъ она
Дѣтенышей твоихъ.
Ой, бѣдная молодушка!
Сноха въ дому послѣдняя,
Послѣдняя раба!
Стерпи грозу великую,
Прими побои лишнія,
А съ глазу неразумнаго
Младенца не спускай!..
Заснулъ старикъ на солнышкѣ,
Скормилъ свиньямъ Демидушку
Придурковатый дѣдъ!..
Я клубышкомъ каталася,
Я червышкомъ свивалася,
Звала, будила Дёмушку —
Да поздно было звать! .....
Чу! конь стучитъ копытами,
Чу, сбруя золочоная
Звенитъ... еще бѣда!
Ребята испугалися,
По избамъ разбѣжалися,
У оконъ замѣталися
Старухи, старики.
Бѣжитъ деревней староста,
Стучитъ въ окошки палочкой,
Бѣжитъ въ поля, въ луга.
Собралъ народъ: идутъ — крехтятъ!
Бѣда! Господь прогнѣвался,
Наслалъ гостей непрошеныхъ,
Неправедныхъ судей!
Знать, деньги издержалися,
Сапожки притопталися,
Знать, голодъ разобралъ!..
Молитвы Іисусовой
Не сотворивъ, усѣлися
У земскаго стола,
Налой и крестъ поставили,
Привелъ нашъ попъ, отецъ Иванъ,
Къ присягѣ понятыхъ.
Допрашивали дѣдушку,
Потомъ за мной десятника
Прислали. Становой
По горницѣ похаживалъ,
Какъ звѣрь въ лѣсу порыкивалъ...
«Эй! женка! состояла ты
Съ крестьяыиномъ Савеліемъ
Въ сожительствѣ? Винись!»
Я шепоткомъ отвѣтила:
«Обидно, баринъ, шутите!
Жена я мужу честная,
А старику Савелію
Сто лѣтъ... Чай, знаешь самъ?»
Какъ въ стойлѣ конь подкованный
Затопалъ; о кленовый столъ
Ударилъ кулакомъ:
«Молчать! Не по согласью-ли
Съ крестьяниномъ Савеліемъ
Убила ты дитя?..»
Владычица! что вздумали!
Чуть міроѣда этого
Не назвала я нехристемъ,
Вся закипѣла я...
Да лѣкаря увидѣла:
Ножи, ланцеты, ножницы
Натачивалъ онъ тутъ.
Вздрогнула я, одумалась.
— Нѣтъ — говорю — я Дёмушку
Любила, берегла...
«А зельемъ не поила ты?
А мышьяку не сыпала?»
— Нѣтъ! сохрани Господь!..
И тутъ я покорилася,
Я въ ноги поклонилася:
«Будь жалостливъ, будь добръ!
Вели безъ поруганія
Честному погребенію
Ребеночка предать!
Я мать ему!..» Упросишь-ли?
Въ груди у нихъ нѣтъ душеньки,
Въ глазахъ у нихъ нѣтъ совѣсти,
На шеѣ — нѣтъ креста!
Изъ тонкой изъ пеленочки
Повыкатали Дёмушку
И стали тѣло бѣлое
Терзать и пластовать.
Тутъ свѣту я не взвидѣла, —
Металась и кричала я:
«Злодѣи! палачи!..
Падите мои слезоньки
Не на землю, не на воду,
Не на Господень храмъ!
Падите прямо на сердце
Злодѣю моему!
Ты дай-же, Боже Господи!
Чтобъ тлѣнъ пришелъ на платьице,
Безумье на головушку
Злодѣя моего!
Жену ему не умную
Пошли, дѣтей — юродивыхъ!
Прими, услыши Господи
Молитвы, слезы матери,
Злодѣя накажи!..»
— Никакъ, она помѣшана?
Сказалъ начальникъ сотскому:
— Что-жь ты не упредилъ?
Эй! не дури! связать велю!..
Присѣла я на лавочку.
Ослабла, вся дрожу.
Дрожу, гляжу на лѣкаря:
Рукавчики засучены,
Грудь Фартукомъ завѣшана,
Въ одной рукѣ — широкій ножъ,
Въ другой ручникъ — и кровь на немъ —
А на носу очки!
Такъ тихо стало въ горннцѣ...
Начальничекъ помалчивалъ,
Поскрипывалъ перомъ,
Попъ трубочкой попыхивалъ,
Не шелохнувшись, хмурые
Стояли мужики.
«Ножемъ въ сердцахъ читаете»,
Сказалъ священникъ лѣкарю,
Когда злодѣй у Дёмушки
Сердечко распласталъ.
Тутъ я опять рванулася...
«Ну, такъ и есть — помѣшана!
Связать ее! я десятнику
Начальникъ закричалъ.
Сталъ понятыхъ опрашивать:
«Въ крестьянкѣ Тимоѳеевой
И прежде помѣшательство
Вы примѣчали?»
— Нѣтъ!
Спросили свекра, деверя,
Свекровушку, золовушку:
— Не примѣчали, нѣтъ!
Спросили дѣда стараго:
— Не примѣчалъ! ровна была...
Одно: къ начальству кликнули,
Пошла... а ни цѣлковика,
Ни новины, пропащая,
Съ собой и не взяла!
Заплакалъ на-взрыдъ дѣдушка.
Начальничекъ нахмурился,
Ни слова не сказалъ.
И тутъ я спохватилася!
Прогнѣвался Богъ: разуму
Лишилъ! была готовая
Въ коробкѣ новина!
Да поздно было каяться.
Въ моихъ глазахъ по косточкамъ
Изрѣзалъ лѣкарь Дёмушку,
Цыновочкой прикрылъ.
Я словно деревянная
Вдругъ стала: заглядѣлась я,
Какъ лѣкарь руки мылъ,
Какъ водку пилъ. Священнику
Сказалъ: прошу покорнѣйше!
А попъ ему: «Что просите?
Безъ прутика, безъ кнутика
Всѣ ходимъ, люди грѣшные,
На этотъ водопой!»
Крестьяне настоялися,
Крестьяне надрожалися.
(Откуда только бралися
У коршуна налетнаго
Корыстныя дѣла!)
Безъ церкви намолилися,
Безъ образа накланялись!
Какъ вихорь налеталъ —
Рвалъ бороды начальничекъ,
Какъ лютый звѣрь наскакивалъ —
Ломалъ перстни злачоные...
Потомъ онъ кушать сталъ.
Пилъ-ѣлъ, съ попомъ бесѣдовалъ,
Я слышала, какъ шопотомъ
Попъ плакался ему:
«У насъ народъ — все голь да пьянь,
За свадебку, за исповѣдь
Должаютъ по годамъ.
Несутъ гроши послѣдніе
Въ кабакъ! А благочинному
Одни грѣхи тащатъ!»
Потомъ я пѣсни слышала,
Все голоса знакомые,
Дѣвичьи голоса:
Наташа, Глаша, Дарьюшка...
Чу, пляска! чу! гармонія!..
И вдругъ затихло все...
Заснула видно, что-ли, я?..
Легко вдругъ стало: чудилось,
Что кто-то наклоняется
И шепчетъ надо мной:
«Усни, многокручинная!
Усни, многострадальная!»
И крестить... Съ рукъ скатилися
Веревки... Я не помнила
Потомъ ужь ничего...
Очнулась я. Темно кругомъ,
Гляжу въ окно — глухая ночь!
Да гдѣ-же я? да что со мной?
Не помню, хоть убей!
Я выбралась на улицу —
Пуста. На небо глянула —
Ни мѣсяца, ни звѣздъ.
Сплошная туча чорная
Висѣла надъ деревнею,
Темны дома крестьянскіе,
Одна пристройка дѣдова
Сіяла, какъ чертогъ.
Вошла — и все я вспомнила:
Свѣчами воску яраго
Обставленъ, среди горенки
Дубовый столъ стоялъ,
На немъ гробочекъ крохотный,
Прикрытъ камчатной скатертью.
Икона въ головахъ...
«Ой, плотнички-работнички!
Какой вы домъ построили
Сыночку моему?
Окошки не прорублены,
Стеколышки не вставлены,
Ни печи, ни скамьи!
Пуховой нѣтъ перинушки...
Ой, жостко будетъ Дёмушкѣ,
Ой, страшно будетъ спать!..»
«Уйди!..» вдругъ закричала я,
Увидѣла я дѣдушку:
Въ очкахъ, съ раскрытой книгою
Стоялъ онъ передъ гробикомъ,
Надъ Дёмою читалъ.
Я старика столѣтняго
Звала клейменымъ, каторжнымъ.
Гнѣвна, грозна кричала я:
«Уйди! убилъ ты Дёмушку!
Будь проклятъ ты... уйди!..»
Старикъ ни съ мѣста. Крестится,
Читаетъ... Уходилась я,
Тутъ дѣдко подошелъ:
«Зимой тебѣ, Матренушка,
Я жизнь мою разскавалъ,
Да разсказалъ не все:
Лѣса у насъ угрюмые,
Озера нелюдимыя,
Народъ у насъ дикарь.
Суровы наши промыслы:
Дави тетерю петлею,
Медвѣдя рѣжь рогатиной,
Сплошаешь — самъ пропалъ!
А господинъ Шалашннковъ
Съ своей воинской силою?
А нѣмецъ-душегубъ?
Потомъ острогъ да каторга...
Окаменѣлъ я, внученька,
Лютѣе звѣря былъ.
Сто лѣтъ зима безсмѣнная
Стояла. Растопилъ ее
Твой Дёма-богатырь!
Однажды я качалъ его,
Вдругъ улыбнулся Дёмушка...
И я ему въ отвѣтъ!
Со мною чудо сталося:
Третьево-дни прицѣлился
Я въ бѣлку: на суку
Качалась бѣлка... лапочкой,
Какъ кошка, умывалася...
Не выпалилъ: живи!
Брожу по рощамъ, по лугу,
Любуюсь каждымъ цвѣтнкомъ.
Иду домой, опять
Смѣюсь, играю съ Дёмущкой...
Богъ видитъ, какъ я милаго
Младенца полюбилъ!
И я-же, по грѣхамъ моимъ,
Сгубилъ дитя невинное...
Кори, казни меня!
А съ Богомъ спорить нѐчего.
Стань! помолись за Дёмушку!
Богъ знаетъ, что творитъ:
Сладка-ли жизнь крестьянина?»
И долго, долго дѣдушка
О горькой долѣ пахаря
Съ тоскою говорилъ...
Случись купцы московскіе,
Вельможи государевы,
Самъ царь случись: не надо-бы
Ладнѣе говорить!
«Теперь въ раю твой Дёмушка,
Легко ему, свѣтло ему...»
Заплакалъ старый дѣдъ.
— Я не ропщу, сказала я,
Что Богъ прибралъ младенчика,
А больно то, зачѣмъ они
Ругалися надъ нимъ?
Зачѣмъ, какъ черны вороны,
На части тѣло бѣлое
Терзали?.. Неужли
Ни Богъ, ни царь не вступится?..
«Высоко Богъ, далеко царь...»
— Нужды нѣтъ: я дойду!
«Ахъ! что ты? что ты, внученька?...
Терпи, многокручинная!
Терпи, многострадальная!
Намъ правды не найти.
— Да почему-же, дѣдушка?
«Ты — крѣпостная женщина!»
Савельюшка сказалъ.
Я долго, горько думала...
Громъ грянулъ, окна дрогнули,
И я вздрогнула... Къ гробику
Подвелъ меня старикъ:
«Молись, чтобъ къ лику ангеловъ
Господь причислилъ Дёмушку!»
И далъ мнѣ въ руки дѣдушка
Горящую свѣчу.
Всю ночь до свѣту бѣлаго
Молилась я, а дѣдушка
Протяжньшъ, ровнымъ голосомъ
Надъ Дёмою читалъ...
Глава IV. Дёмушка
КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО
КРЕСТЬЯНКА(Из третьей части «Кому на Руси жить хорошо»)
Глава IVДЕМУШКА
— Зажгло грозою дерево,
А было соловьиное
На дереве гнездо.
Горит и стонет дерево,
Горят и стонут птенчики:
«Ой, матушка! где ты?
1280 А ты бы нас похолила,
Пока не оперились мы:
Как крылья отрастим,
В долины, в рощи тихие
Мы сами улетим!»
Дотла сгорело дерево,
Дотла сгорели птенчики,
Тут прилетела мать.
Ни дерева… ни гнездышка…
Ни птенчиков!.. Поет-зовет…
1290 Поет, рыдает, кружится,
Так быстро, быстро кружится,
Что крылышки свистят!..
Настала ночь, весь мир затих,
Одна рыдала пташечка,
Да мертвых не докликалась
До белого утра!..
Носила я Демидушку
По поженкам… лелеяла…
Да взъелася свекровь,
1300 Как зыкнула, как рыкнула:
«Оставь его у дедушки,
Не много с ним нажнешь!»
Запугана, заругана,
Перечить не посмела я,
Оставила дитя.
Такая рожь богатая
В тот год у нас родилася,
Мы землю не ленясь
Удобрили, ухолили,—
1310 Трудненько было пахарю,
Да весело жнее!
Снопами нагружала я
Телегу со стропилами
И пела, молодцы.
(Телега нагружается
Всегда с веселой песнею,
А сани с горькой думою:
Телега хлеб домой везет,
А сани — на базар!)
1320 Вдруг стоны я услышала:
Ползком ползет Савелий-дед,
Бледнешенек как смерть:
«Прости, прости, Матренушка! —
И повалился в ноженьки. —
Мой грех — недоглядел!..»
Ой ласточка! ой глупая!
Не вей гнезда под берегом,
Под берегом крутым!
Что день — то прибавляется
1330 Вода в реке: зальет она
Детенышей твоих.
Ой, бедная молодушка!
Сноха в дому последняя,
Последняя раба!
Стерпи грозу великую,
Прими побои лишние,
А с глазу неразумного
Младенца не спускай!..
Заснул старик на солнышке,
1340 Скормил свиньям Демидушку
Придурковатый дед!..
Я клубышком каталася,
Я червышком свивалася,
Звала, будила Демушку —
Да поздно было звать!..
Чу! конь стучит копытами,
Чу, сбруя золоченая
Звенит… еще беда!
Ребята испугалися,
1350 По избам разбежалися,
У окон заметалися
Старухи, старики.
Бежит деревней староста,
Стучит в окошки палочкой,
Бежит в поля, луга.
Собрал народ: идут — кряхтят!
Беда! Господь прогневался,
Наслал гостей непрошеных,
Неправедных судей!
1360 Знать, деньги издержалися,
Сапожки притопталися,
Знать, голод разобрал!..
Молитвы Иисусовой
Не сотворив, уселися
У земского стола,
Налой и крест поставили,
Привел наш поп отец Иван,
К присяге понятых.
Допрашивали дедушку,
1370 Потом за мной десятника
Прислали. Становой
По горнице похаживал,
Как зверь в лесу порыкивал…
«Эй! женка! состояла ты
С крестьянином Савелием
В сожительстве? Винись!»
Я шепотком ответила:
— Обидно, барин, шутите!
Жена я мужу честная,
1380 А старику Савелию
Сто лет… Чай знаешь сам? —
Как в стойле конь подкованный,
Затопал; о кленовый стол
Ударил кулаком:
«Молчать! Не по согласью ли
С крестьянином Савелием
Убила ты дитя?..»
Владычица! что вздумали!
Чуть мироеда этого
1390 Не назвала я нехристем,
Вся закипела я…
Да лекаря увидела:
Ножи, ланцеты, ножницы
Натачивал он тут.
Вздрогнула я, одумалась.
— Нет,— говорю,— я Демушку
Любила, берегла…—
«А зельем не поила ты?
А мышьяку не сыпала?»
1400 — Нет! сохрани господь!.. —
И тут я покорилася,
Я в ноги поклонилася:
— Будь жалостлив, будь добр!
Вели без поругания
Честному погребению
Ребеночка предать!
Я мать ему!..— Упросишь ли?
В груди у них нет душеньки,
В глазах у них нет совести.
1410 На шее — нет креста!
Из тонкой из пеленочки
Повыкатали Демушку
И стали тело белое
Терзать и пластовать.
Тут свету я невзвидела,—
Металась и кричала я:
— Злодеи! палачи!..
Падите мои слезоньки
Не на́ землю, не на́ воду,
1420 Не на господень храм!
Падите прямо на́ сердце
Злодею моему!
Ты дай же, боже господи!
Чтоб тлен пришел на платьице,
Безумье на головушку
Злодея моего!
Жену ему неумную
Пошли, детей — юродивых!
Прими, услыши, господи,
1430 Молитвы, слезы матери,
Злодея накажи!.. —
«Никак, она помешана? —
Сказал начальник сотскому,—
Что ж ты не упредил?
Эй! не дури! связать велю!..»
Присела я на лавочку.
Ослабла, вся дрожу.
Дрожу, гляжу на лекаря:
Рукавчики засучены,
1440 Грудь фартуком завешана,
В одной руке — широкий нож.
В другой ручник — и кровь на нем,
А на носу очки!
Так тихо стало в горнице…
Начальничек помалчивал,
Поскрипывал пером,
Поп трубочкой попыхивал,
Не шелохнувшись, хмурые
Стояли мужики.
1450 — Ножом в сердцах читаете,—
Сказал священник лекарю,
Когда злодей у Демушки
Сердечко распластал.
Тут я опять рванулася…
«Ну, так и есть — помешана!
Связать ее!» — десятнику
Начальник закричал.
Стал понятых опрашивать:
«В крестьянке Тимофеевой
1460 И прежде помешательство
Вы примечали?»
Вы примечали?» — Нет! —
Спросили свекра, деверя,
Свекровушку, золовушку:
— Не примечали, нет! —
Спросили деда старого:
— Не примечал! ровна была…
Одно: к начальству кликнули,
Пошла… а ни целковика,
Ни новины, пропащая,
1470 С собой и не взяла! —
Заплакал навзрыд дедушка.
Начальничек нахмурился,
Ни слова не сказал.
И тут я спохватилася!
Прогневался бог: разуму
Лишил! была готовая
В коробке новина!
Да поздно было каяться.
В моих глазах по косточкам
1480 Изрезал лекарь Демушку,
Цыновочкой прикрыл.
Я словно деревянная
Вдруг стала: загляделась я,
Как лекарь руки мыл,
Как водку пил. Священнику
Сказал: «Прошу покорнейше!»
А поп ему: — Что просите?
Без прутика, без кнутика
Все ходим, люди грешные,
1490 На этот водопой! —
Крестьяне настоялися,
Крестьяне надрожалися.
(Откуда только бралися
У коршуна налетного
Корыстные дела?)
Без церкви намолилися,
Без образа накланялись!
Как вихорь налетел —
Рвал бороды начальничек,
1500 Как лютый зверь наскакивал —
Ломал перстни злаченые…
Потом он кушать стал.
Пил-ел, с попом беседовал,
Я слышала, как шепотом
Поп плакался ему:
— У нас народ — всё голь да пьянь,
За свадебку, за исповедь
Должают по годам.
Несут гроши последние
1510 В кабак! А благочинному
Одни грехи тащат! —
Потом я песни слышала,
Всё голоса знакомые,
Девичьи голоса:
Наташа, Глаша. Дарьюшка…
Чу! пляска! чу! гармония!..
И вдруг затихло всё…
Заснула, видно, что ли, я?..
Легко вдруг стало: чудилось,
1520 Что кто-то наклоняется
И шепчет надо мной:
«Усни, многокручинная!
Усни, многострадальная!»
И крестит… С рук скатилися
Веревки… Я не помнила
Потом уж ничего…
Очнулась я. Темно кругом,
Гляжу в окно — глухая ночь!
Да где же я? да что со мной?
1530 Не помню, хоть убей!
Я выбралась на улицу —
Пуста. На небо глянула —
Ни месяца, ни звезд.
Сплошная туча черная
Висела над деревнею,
Темны дома крестьянские,
Одна пристройка дедова
Сияла, как чертог.
Вошла — и всё я вспомнила:
1540 Свечами воску ярого
Обставлен, среди горенки
Дубовый стол стоял,
На нем гробочек крохотный,
Прикрыт камчатной скатертью,
Икона в головах…
«Ой, плотнички-работнички!
Какой вы дом построили
Сыночку моему?
Окошки не прорублены,
1550 Стеколышки не вставлены,
Ни печи, ни скамьи!
Пуховой нет перинушки…
Ой, жестко будет Демушке,
Ой, страшно будет спать!..»
«Уйди!..» — вдруг закричала я.
Увидела я дедушку:
В очках, с раскрытой книгою
Стоял он перед гробиком,
Над Демою читал.
1560 Я старика столетнего
Звала клейменым, каторжным,
Гневна, грозна, кричала я:
«Уйди! убил ты Демушку!
Будь проклят ты… уйди!..»
Старик ни с места. Крестится
Читает… Уходилась я,
Тут дедко подошел:
— Зимой тебе, Матренушка,
Я жизнь свою рассказывал,
1570 Да рассказал не все:
Леса у нас угрюмые,
Озера нелюдимые,
Народ у нас дикарь.
Суровы наши промыслы:
Дави тетерю петлею,
Медведя режь рогатиной,
Сплошаешь — сам пропал!
А господин Шалашников
С своей воинской силою?
1580 А немец-душегуб?
Потом острог да каторга…
Окаменел я, внученька,
Лютее зверя был.
Сто лет зима бессменная
Стояла. Растопил ее
Твой Дема-богатырь!
Однажды я качал его,
Вдруг улыбнулся Демушка…
И я ему в ответ!
1590 Со мною чудо сталося:
Третьеводни прицелился
Я в белку: на суку
Качалась белка… лапочкой,
Как кошка, умывалася…
Не выпалил: живи!
Брожу по рощам, по́ лугу,
Любуюсь каждым цветиком.
Иду домой, опять
Смеюсь, играю с Демушкой
1600 Бог видит, как я милого
Младенца полюбил!
И я же, по грехам моим,
Сгубил дитя невинное…
Кори, казни меня!
А с богом спорить нечего.
Стань! помолись за Демушку!
Бог знает, что творит:
Сладка ли жизнь крестьянина? —
И долго, долго дедушка
1610 О горькой доле пахаря
С тоскою говорил…
Случись купцы московские,
Вельможи государевы,
Сам царь случись: не надо бы
Ладнее говорить!
— Теперь в раю твой Демушка,
Легко ему, светло ему…—
Заплакал старый дед.
«Я не ропщу,— сказала я,—
1620 Что бог прибрал младенчика,
А больно то, зачем они
Ругалися над ним?
Зачем, как черны вороны,
На части тело белое
Терзали?.. Неужли
Ни бог, ни царь не вступится?..»
— Высоко бог, далеко царь…—
«Нужды нет: я дойду!»
— Ах! что ты? что ты, внученька?..
1630 Терпи, многокручинная!
Терпи, многострадальная!
Нам правды не найти.—
«Да почему же, дедушка?»
— Ты — крепостная женщина! —
Савельюшка сказал.
Я долго, горько думала…
Гром грянул, окна дрогнули,
И я вздрогнула… К гробику
Подвел меня старик:
1640 — Молись, чтоб к лику ангелов
Господь причислил Демушку! —
И дал мне в руки дедушка
Горящую свечу.
Всю ночь до свету белого
Молилась я, а дедушка
Протяжным, ровным голосом
Над Демою читал…
ДО
Глава V
Волчица
Ужь двадцать лѣтъ, какъ Дёмушка
Дерновымъ одѣялечкомъ
Прикрытъ, — все жаль сердечнаго!
Молюсь о немъ, въ ротъ яблока
До Спаса не беру .
Не скоро я оправилась.
Ни съ кѣмъ не говорила я,
А старика Савелія
Я видѣть не могла.
Работать не работала.
Надумалъ свекоръ-батюшка
Возжами поучить,
Такъ я ему отвѣтила:
«Убей!» Я въ ноги кланялась:
«Убей! одинъ конецъ!»
Повѣсилъ возжи батюшка.
На Дёминой могилочкѣ
Я день и ночь жила.
Платочкомъ обмѣтала я
Могилу, чтобы травушкой
Скорѣе поросла,
Молилась за покойничка,
Тужила по родителямъ:
Забыли дочь свою!
Собакъ моихъ боитеся?
Семьи моей стыдитеся?
— Ахъ, нѣтъ, родная, нѣтъ!
Собакъ твоихъ не боязно,
Семьи твоей не совѣстно,
А ѣхать сорокъ верстъ
Свои бѣды разсказывать,
Твои бѣды выспрашивать
Жаль бурушку гонять!
Давно-бы мы пріѣхали,
Да ту мы думу думали:
Пріѣдемъ — ты расплачешься,
Уѣдемъ — заревешь!
Пришла зима: кручиною
Я съ мужемъ подѣлилася,
Въ Савельевой пристроечкѣ
Тужили мы вдвоемъ.
— Что-жь, умеръ, что-ли, дѣдушка?
— Нѣтъ. Онъ въ своей коморочкѣ
Шесть дней лел?алъ безвыходно,
Потомъ ушелъ въ лѣса,
Такъ пѣлъ, такъ плакалъ дѣдушка,
Что лѣсъ стояалъ! А осенью
Ушелъ на покаяиіе
Въ Песочный монастырь.
У батюшки, у матушки
Съ Филипомъ побывала я,
За дѣло принялась.
Три года, такъ считаю я,
Недѣля за недѣлею,
Однимъ порядкомъ шли,
Что годъ, то дѣти: некогда
Ни думать, ни печалиться,
Дай Богъ съ работой справиться
Да лобъ перекрестить.
Поѣшь — когда останется
Отъ старшихъ да отъ дѣточекъ,
Уснешь — когда больна...
А на четвертый новое
Подкралось горе лютое —
Къ кому оно привяжется
До смерти не избыть!
Впереди летитъ — яснымъ соколомъ,
Позади летитъ — чернымъ ворономъ,
Впереди летитъ — не укатится,
Позади летитъ — не останется...
Лишилась я родителей...
Слыхали ночи темныя,
Слыхали вѣтры буйные
Сиротскую печаль,
А вамъ нѣтъ нужды сказывать...
На Дёмину могилочку
Поплакать я пошла.
Гляжу: могилка прибрана,
На деревянномъ крестикѣ
Складная, золоченая
Икона. Передъ ней
Я старца распростертаго
Увидѣла. — Савельюшка!
Откуда ты взялся?
— Пришелъ я изъ Песочнаго...
Молюсь за Дёму бѣднаго,
За все страдное русское
Крестьянство я молюсь!
Еще молюсь (не образу
Теперь Савелій кланялся),
Чтобъ сердце гнѣвной матери
Смягчилъ Господь... Прости!»
— Давно простила, дѣдушка!
Вздохнулъ Савелій... «Внученька!
А, внученька!» — Что дѣдушка?
«По прежнему взгляни!»
Взглянула я по прежнему.
Савельюшка засматривалъ
Мнѣ въ очи; спину старую
Пытался разогнуть.
Совсѣмъ сталъ бѣлый дѣдушка.
Я обняла старинушку
И долго у креста
Сидѣли мы и плакали.
Я дѣду горе новое
Повѣдала свое...
Недолго прожилъ дѣдушка.
По осени у стараго
Какая-то глубокая
На шеѣ рана сдѣлалась,
Онъ трудно умиралъ:
Сто дней не ѣлъ; хирѣлъ да сохъ,
Самъ надъ собой подтрунивалъ:
«Не правда ли, Матренушка,
На комара корёжскаго
Костлявый я похожъ?»
То добрый былъ, сговорчивый.
То злился, привередничалъ,
Пугалъ насъ: «Не паши,
Не сѣй, крестьянин! Сгорбившись
За пряжей, за полотнами
Крестьянка не сиди!
Какъ вы ни бейтесь, глупые,
Что на роду написано,
Того не миновать!
Мужчинамъ три дороженьки:
Кабакъ, острогъ, да каторга,
А бабамъ на Руси
Три петли: шелку бѣлаго,
Вторая — шелку краснаго,
А третья — шелку чернаго,
Любую выбирай!..
Въ любую полѣзай...»
Такъ засмѣялся дѣдушка,
Что всѣ въ коморкѣ вздрогнули, —
И къ ночи умеръ онъ.
Какъ приказалъ — исполнили:
Зарыли рядомъ съ Дёмою...
Онъ жилъ сто-семь годовъ.
Четыре года тихіе,
Какъ близнецы похожіе,
Прошли потомъ... Всему
Я покорилась: первая
Съ постели Тимоѳеева,
Послѣдняя — въ постель;
За всѣхъ, про всѣхъ работаю,
Съ свекрови, съ свекра пьянаго,
Съ зодовушки бракованой
Снимаю сапоги...
Лишь дѣточекъ не трогайте!
За нихъ горой стояла я...
Случилось, молодцы,
Зашла къ намъ богомолочка;
Сладкорѣчивой странницы
Заслушивались мы;
Спасаться, жить побожески
Учила насъ угодница,
По праздникамъ къ заутрени
Будила... а потомъ
Потребовала странница,
Чтобъ грудью не кормили мы
Дѣтей по постнымъ днямъ.
Село переполошилось!
Голодные младенчики
По середамъ, по пятницамъ
Кричатъ! Иная мать
Сама надъ сыномъ плачущимъ
Слезами заливается:
И Бога-то ей боязно,
И дитятка-то жаль!
Я только не послушалась,
Судила я посвоему:
Коли терпѣть, такъ матери,
Я передъ Богомъ грѣшница,
А не дитя мое!
Да, видно, Богъ прогнѣвался.
Какъ восемь лѣтъ исполнилось
Сыночку моему,
Въ подпаски свекоръ сдалъ его.
Однажды жду Ѳедотушку —
Скотина ужь пригналася —
На улицу иду.
Тамъ видимо-невидимо
Народу! Я прислушалась
И бросилась въ толпу.
Гляжу, Ѳедота блѣдиаго
Силантій держитъ за ухо.
— Что держишь ты его?
«Посѣчь хотимъ маненичко:
Овечками прикармливать
Надумалъ онъ волковъ!»
Я вырвала Ѳедотушку,
Да съ ногъ Силантья старосту
И сбила невзначай.
Случилось дѣло дивное:
Пастухъ ушелъ; Ѳедотушка
При стадѣ былъ одинъ.
«Сижу я — такъ разсказывалъ
Сынокъ мой — на пригорочкѣ,
Откуда ни возьмись
Волчица преогромная
И хвать овечку Марьину!
Пустился я за ней,
Кричу, кнутищемъ хлопаю,
Свищу Валетку, уськаю...
Я бѣгать молодецъ,
Да гдѣ-бы окаянную
Нагнать, кабы не щонная:
У ней сосцы волочились,
Кровавымъ слѣдомъ, матушка,
За нею я гнался!
— «Пошла потише сѣрая,
Идетъ, идетъ — оглянется,
А я какъ припущу!
И сѣла... Я кнутомъ ее:
«Отдай овцу, проклятая!»
Не отдаетъ, сидитъ...
Я не сробѣлъ: «такъ вырву-же,
Хоть умереть!...» И бросился,
И вырвалъ... Ничего —
Не укусила сѣрая!
Сама едва живехонька,
Зубами только щелкаетъ,
Да дышетъ тяжело.
Подъ ней рѣка кровавая,
Сосцы травой изрѣзаны,
Всѣ ребра на счету,
Глядитъ, поднявши голову,
Мнѣ въ очи... и завыла вдругъ!
Завыла, какъ заплакала.
Пощупалъ я овцу:
Овца была ужь мертвая...
Волчица такъ-ли жалобно
Глядѣла, выла... Матушка!
Я бросилъ ей овцу!...»
Такъ вотъ что съ парнемъ сталося.
Пришелъ въ село, да, глупенькій,
Все самъ и разсказалъ,
За то и сѣчь надумали.
Да благо подоспѣла я...
Силантій осерчалъ,
Кричитъ: «чего толкаешься?
Самой подъ розги хочется?»
А Марья, та свое:
«Дай, пусть проучатъ глупаго!»
И рветъ изъ рукъ Ѳедотушку.
Ѳедотъ, какъ листъ, дрожитъ.
Трубятъ рога охотничьи,
Помѣщикъ возвращается
Съ охоты. Я къ нему:
— Не выдай! Будь заступникомъ!
«Въ чемъ дѣло?» Кликнулъ старосту
И мигомъ порѣшилъ:
«Подпаска малолѣтняго
По младости, по глупости
Простить... а бабу дерзкую
Примѣрно наказать!»
«Ай, баринъ!» Я подпрыгнула:
« Освободилъ Ѳедотушку!
Иди домой, Ѳедотъ!»
— Исполнимъ повелѣнное!
Сказалъ мірянамъ староста:
— Эй! погоди плясать!
Сосѣдка тутъ подсунулась:
— А ты-бы въ ноги старостѣ...
«Иди домой, Ѳедотъ!»
Я мальчика погладила:
«Смотри, коли оглянешься,
Я осержусь... Иди!»
Изъ пѣсни слово выкинуть,
Такъ пѣсня вся нарушится.
Легла я, молодцы...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Въ Ѳедотову коморочку,
Какъ кошка, я прокралася:
Спитъ мальчикъ, бредитъ, мечется;
Одна рученка свѣсилась,
Другая на глазу
Лежитъ, въ кулакъ зажатая:
Ты плакалъ, что ли, бѣдненькій?
Спи. Ничего. Я тутъ!
Тужила я по Дёмушкѣ,
Какъ имъ была беременна —
Слабенекъ родился,
Однако, вышелъ умница:
На Фабрикѣ Алферова
Трубу такую вывели
Съ родителемъ, что страсть!
Всю ночь надъ нимъ сидѣла я,
Я пастушка любезнаго
До солнца подняла,
Сама обула въ лапотки,
Перекрестила; шапочку,
Рожокъ и кнутъ дала.
Проснулась вся семеюшка,
Да я не показалась ей,
На пожню не пошла.
Я пошла на рѣчку быструю,
Избрала я мѣсто тихое
У ракитова куста.
Сѣла я на сѣрый камушекъ,
Подперла рукой головушку,
Зарыдала сирота!
Громко я звала родителя:
Ты приди, заступникъ батюшка!
Посмотри на дочь любимую...
Понапрасну я звала.
Нѣтъ великой оборонушки!
Рано гостья безподсудная,
Безплемянная, безродная
Смерть роднаго унесла!
Громко кликала я матушку.
Отзывались вѣтры буйные,
Откликались горы дальнія,
А родная не пришла!
День денна моя печальница,
Въ ночь — ночная богомолица!
Никогда тебя, желанная,
Не увижу я теперь!
Ты ушла въ безповоротную,
Незнакомую дороженьку,
Куда вѣтѳръ не доносится,
Не дорыскиваетъ звѣрь...
Нѣтъ великой оборонушки!
Кабы знали вы, да вѣдали,
На кого вы дочь покинули,
Что безъ васъ я выношу?
Ночь — слезами обливаюся,
День — какъ травка пристилаюся...
Я потупленную голову,
Сердце гнѣвное ношу!...