Глава IV. Счастливые
КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава IV
СЧАСТЛИВЫЕ
В толпе горластой, праздничной
Похаживали странники,
Прокликивали клич:
«Эй! нет ли где счастливого?
Явись! Коли окажется,
Что счастливо живешь,
У нас ведро готовое:
Пей даром сколько вздумаешь —
1740 На славу угостим!..»
Таким речам неслыханным
Смеялись люди трезвые,
А пьяные да умные
Чуть не плевали в бороду
Ретивым крикунам.
Однако и охотников
Хлебнуть вина бесплатного
Достаточно нашлось.
Когда вернулись странники
1750 Под липу, клич прокликавши,
Их обступил народ.
Пришел дьячок уволенный,
Тощой, как спичка серная,
И лясы распустил,
Что счастие не в пажитях,
Не в соболях, не в золоте,
Не в дорогих камнях.
«А в чем же?»
«А в чем же?»— В благодушестве!
Пределы есть владениям
1760 Господ, вельмож, царей земных,
А мудрого владение —
Весь вертоград Христов!
Коль обогреет солнышко
Да пропущу косушечку,
Так вот и счастлив я! —
«А где возьмешь косушечку?»
— Да вы же дать сулилися…—
«Проваливай! шалишь!..»
Пришла старуха старая,
1770 Рябая, одноглазая,
И объявила, кланяясь,
Что счастлива она:
Что у нее по осени
Родилось реп до тысячи
На небольшой гряде.
— Такая репа крупная,
Такая репа вкусная,
А вся гряда — сажени три,
А впоперечь — аршин! —
1780 Над бабой посмеялися,
А водки капли не дали:
«Ты дома выпей, старая,
Той репой закуси!»
Пришел солдат с медалями,
Чуть жив, а выпить хочется:
— Я счастлив! — говорит.
«Ну, открывай, старинушка,
В чем счастие солдатское?
Да не таись, смотри!»
—А в том, во-первых, счастие,
Что в двадцати сражениях
Я был, а не убит!
А во-вторых, важней того,
Я и во время мирное
Ходил ни сыт ни голоден,
А смерти не дался!
А в-третьих — за провинности,
Великие и малые,
Нещадно бит я палками,
1800 А хоть пощупай — жив!"
«На! выпивай, служивенькой!
С тобой и спорить нечего:
Ты счастлив — слова нет!»
Пришел с тяжелым молотом
Каменотес-олончанин,
Плечистый, молодой:
— И я живу — не жалуюсь,—
Сказал он,— с женкой, с матушкой
Не знаем мы нужды! —
1810 «Да в чем же ваше счастие?»
— А вот гляди (и молотом,
Как перышком, махнул):
Коли проснусь до солнышка
Да разогнусь о полночи,
Так гору сокрушу!
Случалось не похвастаю,
Щебенки наколачивать
В день на пять серебром! —
Пахом приподнял «счастие»
1820 И, крякнувши порядочно,
Работничку поднес:
«Ну, веско! а не будет ли
Носиться с этим счастием
Под старость тяжело?..»
— Смотри, не хвастай силою,—
Сказал мужик с одышкою,
Расслабленный, худой
(Нос вострый, как у мертвого,
Как грабли руки тощие,
1830 Как спицы ноги длинные,
Не человек — комар).—
Я был — не хуже каменщик
Да тоже хвастал силою,
Вот бог и наказал!
Смекнул подрядчик, бестия,
Что простоват детинушка,
Учал меня хвалить,
А я-то сдуру радуюсь,
За четверых работаю!
1840 Однажды ношу добрую
Наклал я кирпичей,
А тут его, проклятого,
И нанеси нелегкая:
«Что это?— говорит.—
Не узнаю я Трифона!
Идти с такою ношею
Не стыдно молодцу?»
— А коли мало кажется,
Прибавь рукой хозяйскою!—
1850 Сказал я, осердясь.
Ну, с полчаса, я думаю,
Я ждал, а он подкладывал,
И подложил, подлец!
Сам слышу — тяга страшная,
Да не хотелось пятиться.
И внес ту ношу чертову
Я во второй этаж!
Глядит подрядчик, дивится,
Кричит, подлец, оттудова:
1860 «Ай, молодец, Трофим!
Не знаешь сам, что сделал ты:
Ты снес один по крайности
Четырнадцать пудов!»
Ой, знаю! сердце молотом
Стучит в груди, кровавые
В глазах круги стоят,
Спина как будто треснула…
Дрожат, ослабли ноженьки.
Зачах я с той поры!..
1870 Налей, брат, полстаканчика! —
«Налить? Да где ж тут счастие?
Мы потчуем счастливого,
А ты что рассказал!»
— Дослушай! будет счастие! —
«Да в чем же, говори!»
— А вот в чем. Мне на родине,
Как всякому крестьянину,
Хотелось умереть.
Из Питера, расслабленный,
1880 Шальной, почти без памяти,
Я на машину сел.
Ну, вот мы и поехали.
В вагоне лихорадочных,
Горячечных работничков
Нас много набралось,
Всем одного желалося,
Как мне, попасть на родину,
Чтоб дома помереть.
Однако нужно счастие
1890 И тут: мы летом ехали,
В жарище, в духоте
У многих помутилися
Вконец больные головы,
В вагоне ад пошел:
Тот стонет, тот катается,
Как оглашенный, по полу,
Тот бредит женкой, матушкой.
Ну, на ближайшей станции
Такого и долой!
1900 Глядел я на товарищей,
Сам весь горел, подумывал —
Несдобровать и мне.
В глазах кружки багровые,
И всё мне, братец, чудится,
Что режу пеунов
(Мы тоже пеунятники,
Случалось в год откармливать
До тысячи зобов).
Где вспомнились, проклятые!
1910 Уж я молиться пробовал,
Нет! всё с ума нейдут!
Поверишь ли? вся партия
Передо мной трепещется!
Гортани перерезаны,
Кровь хлещет, а поют!
А я с ножом: «Да полно вам!»
Уж как господь помиловал,
Что я не закричал?
Сижу, креплюсь… по счастию,
1920 День кончился, а к вечеру
Похолодало,— сжалился
Над сиротами бог!
Ну, так мы и доехали,
И я добрел на родину,
А здесь, по божьей милости,
И легче стало мне…—
— Чего вы тут расхвастались
Своим мужицким счастием? —
Кричит, разбитый на ноги,
1930 Дворовый человек.—
А вы меня попотчуйте:
Я счастлив, видит бог!
У первого боярина,
У князя Переметьева,
Я был любимый раб.
Жена — раба любимая,
А дочка вместе с барышней
Училась и французскому
И всяким языкам,
1940 Садиться позволялось ей
В присутствии княжны…
Ой! как кольнуло!.. батюшки!..—
(И начал ногу правую
Ладонями тереть.)
Крестьяне рассмеялися.
— Чего смеетесь, глупые! —
Озлившись неожиданно,
Дворовый закричал.—
Я болен, а сказать ли вам,
1950 О чем молюсь я господу,
Вставая и ложась?
Молюсь: «Оставь мне, господи,
Болезнь мою почетную,
По ней я дворянин!»
Не вашей подлой хворостью,
Не хрипотой, не грыжею —
Болезнью благородною,
Какая только водится
У первых лиц в империи,
1960 Я болен, мужичье!
По-да-грой именуется!
Чтоб получить ее —
Шампанское, бургонское,
Токайское, венгерское
Лет тридцать надо пить…
За стулом у светлейшего
У князя Переметьева
Я сорок лет стоял,
С французским лучшим трюфелем
1970 Тарелки я лизал,
Напитки иностранные
Из рюмок допивал…
Ну, наливай! —
Ну, наливай! —«Проливай!
У нас вино мужицкое,
Простое, не заморское —
Не по твоим губам!»
Желтоволосый, сгорбленный,
Подкрался робко к странникам
Крестьянин-белорус,
1980 Туда же к водке тянется:
— Налей и мне маненичко,
Я счастлив! — говорит.
«А ты не лезь с ручищами!
Докладывай, доказывай
Сперва, чем счастлив ты?»
— А счастье наше — в хлебушке:
Я дома в Белоруссии
С мякиною, с кострикою
Ячменный хлеб жевал;
1990 Бывало, вопишь голосом,
Как роженица корчишься,
Как схватит животы.
А ныне, милость божия! —
Досыта у Губонина
Дают ржаного хлебушка,
Жую — не нажуюсь! —
Пришел какой-то пасмурный
Мужик с скулой свороченной,
Направо всё глядит:
2000 — Хожу я за медведями,
И счастье мне великое:
Троих моих товарищей
Сломали мишуки,
А я живу, бог милостив! —
«А ну-ка влево глянь?»
Не глянул, как ни пробовал,
Какие рожи страшные
Ни корчил мужичок:
— Свернула мне медведица
2010 Маненичко скулу! —
«А ты с другой померяйся,
Подставь ей щеку правую —
Поправит…» — Посмеялися,
Однако поднесли.
Оборванные нищие,
Послышав запах пенного,
И те пришли доказывать,
Как счастливы они:
— Нас у порога лавочник
2020 Встречает подаянием,
А в дом войдем, так из дому
Проводят до ворот…
Чуть запоем мы песенку,
Бежит к окну хозяюшка
С краюхою, с ножом,
А мы-то заливаемся:
«Давай, давай — весь каравай,
Не мнется и не крошится,
Тебе скорей, а нам спорей…» —
——————
Смекнули наши странники,
Что даром водку тратили,
Да кстати и ведерочку
Конец. «Ну, будет с вас!
Эй, счастие мужицкое!
Дырявое, с заплатами,
Горбатое с мозолями,
Проваливай домой!»
— А вам бы, други милые,
Спросить Ермилу Гирина,—
2040 Сказал, подсевши к странникам,
Деревни Дымоглотова
Крестьянин Федосей.—
Коли Ермил не выручит,
Счастливцем не объявится,
Так и шататься нечего…—
«А кто такой Ермил?
Князь, что ли, граф сиятельный?»
— Не князь, не граф сиятельный,
А просто он — мужик! —
2050 «Ты говори толковее,
Садись, а мы послушаем,
Какой такой Ермил?»
— А вот какой: сиротскую
Держал Ермило мельницу
На Унже. По суду
Продать решили мельницу:
Пришел Ермило с прочими
В палату на торги.
Пустые покупатели
2060 Скоренько отвалилися,
Один купец Алтынников
С Ермилом в бой вступил,
Не отстает, торгуется,
Наносит по копеечке.
Ермило как рассердится —
Хвать сразу пять рублей!
Купец опять копеечку,
Пошло у них сражение:
Купец его копейкою,
2070 А тот его рублем!
Не устоял Алтынников!
Да вышла тут оказия:
Тотчас же стали требовать
Задатков третью часть,
А третья часть — до тысячи.
С Ермилом денег не было,
Уж сам ли он сплошал,
Схитрили ли подьячие,
А дело вышло дрянь!
2080 Повеселел Алтынников:
«Моя, выходит, мельница!»
«Нет! — говорит Ермил,
Подходит к председателю. —
Нельзя ли вашей милости
Помешкать полчаса?»
— Что в полчаса ты сделаешь? —
«Я деньги принесу!»
— А где найдешь? В уме ли ты?
Верст тридцать пять до мельницы,
2090 А через час присутствию
Конец, любезный мой! —
«Так полчаса позволите?»
— Пожалуй, час промешкаем! —
Пошел Ермил; подьячие
С купцом переглянулися,
Смеются, подлецы!
На площадь на торговую
Пришел Ермило (в городе
Тот день базарный был),
2100 Стал на воз, видим: крестится,
На все четыре стороны
Поклон,— и громким голосом
Кричит: «Эй, люди добрые!
Притихнете, послушайте,
Я слово вам скажу!»
Притихла площадь людная,
И тут Ермил про мельницу
Народу рассказал:
2110 «Давно купец Алтынников
Присватывался к мельнице,
Да не плошал и я,
Раз пять справлялся в городе,
Сказали: с переторжкою
Назначены торги.
Без дела, сами знаете,
Возить казну крестьянину
Проселком не рука:
Приехал я без грошика,
Ан глядь — они спроворили
2120 Без переторжки торг!
Схитрили души подлые,
Да и смеются нехристи:
„Что часом ты поделаешь?
Где денег ты найдешь?“
Авось найду, бог милостив!
Хитры, сильны подьячие,
А мир их посильней,
Богат купец Алтынников,
А всё не устоять ему
2130 Против мирской казны —
Ее, как рыбу из моря,
Века ловить — не выловить.
Ну, братцы! видит бог,
Разделаюсь в ту пятницу!
Не дорога мне мельница,
Обида велика!
Коли Ермила знаете,
Коли Ермилу верите,
Так выручайте, что ль!..»
2140 И чудо сотворилося —
На всей базарной площади
У каждого крестьянина,
Как ветром, полу левую
Заворотило вдруг!
Крестьянство раскошелилось,
Несут Ермилу денежки,
Дают, кто чем богат.
Ермило парень грамотный,
Да некогда записывать,
2150 Успей пересчитать!
Наклали шляпу полную
Целковиков, лобанчиков,
Прожженной, битой, трепаной
Крестьянской ассигнации.
Ермило брал — не брезговал
И медным пятаком.
Еще бы стал он брезговать,
Когда тут попадалася
Иная гривна медная
2160 Дороже ста рублей!
Уж сумма вся исполнилась,
А щедрота народная
Росла: — Бери, Ермил Ильич,
Отдашь, не пропадет! —
Ермил народу кланялся
На все четыре стороны,
В палату шел со шляпою,
Зажавши в ней казну.
Сдивилися подьячие,
2170 Позеленел Алтынников,
Как он сполна всю тысячу
Им выложил на стол!..
Не волчий зуб, так лисий хвост,—
Пошли юлить подьячие,
С покупкой поздравлять!
Да не таков Ермил Ильич,
Не молвил слова лишнего,
Копейки не дал им!
Глядеть весь город съехался,
2180 Как в день базарный, пятницу,
Через неделю времени
Ермил на той же площади
Рассчитывал народ.
Упомнить где же всякого?
В ту пору дело делалось
В горячке, второпях!
Однако споров не было,
И выдать гроша лишнего
Ермилу не пришлось.
2190 Еще — он сам рассказывал —
Рубль лишний, чей бог ведает!
Остался у него.
Весь день с мошной раскрытою
Ходил Ермил, допытывал,
Чей рубль? да не нашел.
Уж солнце закатилося,
Когда с базарной площади
Ермил последний тронулся,
Отдав тот рубль слепым…
2200 Так вот каков Ермил Ильич.—
«Чуден! — сказали странники.—
Однако знать желательно —-
Каким же колдовством
Мужик над всей округою
Такую силу взял?»
— Не колдовством, а правдою.
Слыхали про Адовщину,
Юрлова князя вотчину? —
«Слыхали, ну так что ж?»
2210 — В ней главный управляющий
Был корпуса жандармского
Полковник со звездой,
При нем пять-шесть помощников,
А наш Ермило писарем
В конторе состоял.
Лет двадцать было малому,
Какая воля писарю?
Однако для крестьянина
И писарь человек.
2220 К нему подходишь к первому,
А он и посоветует,
И справку наведет;
Где хватит силы — выручит,
Не спросит благодарности,
И дашь, так не возьмет!
Худую совесть надобно —
Крестьянину с крестьянина
Копейку вымогать.
Таким путем вся вотчина
2230 В пять лет Ермилу Гирина
Узнала хорошо,
А тут его и выгнали…
Жалели крепко Гирина,
Трудненько было к новому,
Хапуге, привыкать,
Однако делать нечего,
По времени приладились
И к новому писцу.
Тот ни строки без трешника,
2240 Ни слова без семишника,
Прожженный, из кутейников —
Ему и бог велел!
Однако, волей божией,
Недолго он процарствовал,—
Скончался старый князь,
Приехал князь молоденькой,
Прогнал того полковника,
Прогнал его помощника,
Контору всю прогнал,
2250 А нам велел из вотчины
Бурмистра изобрать.
Ну, мы не долго думали,
Шесть тысяч душ, всей вотчиной
Кричим: — Ермилу Гирина! —
Как человек един!
Зовут Ермилу к барину.
Поговорив с крестьянином,
С балкона князь кричит:
«Ну, братцы! будь по-вашему.
2260 Моей печатью княжеской
Ваш выбор утвержден:
Мужик проворный, грамотный,
Одно скажу: не молод ли?..»
А мы: — Нужды нет, батюшка,
И молод, да умен! —
Пошел Ермило царствовать
Над всей княжою вотчиной,
И царствовал же он!
В семь лет мирской копеечки
2270 Под ноготь не зажал,
В семь лет не тронул правого,
Не попустил виновному,
Душой не покривил…—
«Стой! — крикнул укорительно
Какой-то попик седенький
Рассказчику.— Грешишь!
Шла борона прямехонько,
Да вдруг махнула в сторону —
На камень зуб попал!
2280 Коли взялся рассказывать,
Так слова не выкидывай
Из песни: или странникам
Ты сказку говоришь?..
Я знал Ермилу Гирина…»
— А я небось не знал?
Одной мы были вотчины,
Одной и той же волости,
Да нас перевели…—
«А коли знал ты Гирина,
2290 Так знал и брата Митрия,
Подумай-ка, дружок».
Рассказчик призадумался
И, помолчав, сказал:
— Соврал я: слово лишнее
Сорвалось на маху!
Был случай, и Ермил-мужик
Свихнулся: из рекрутчины
Меньшого брата Митрия
Повыгородил он.
2300 Молчим: тут спорить нечего,
Сам барин брата старосты
Забрить бы не велел,
Одна Ненила Власьева
По сыне горько плачется,
Кричит: не наш черед!
Известно, покричала бы
Да с тем бы и отъехала.
Так что же? Сам Ермил,
Покончивши с рекрутчиной,
2310 Стал тосковать, печалиться,
Не пьет, не ест: тем кончилось,
Что в деннике с веревкою
Застал его отец.
Тут сын отцу покаялся:
«С тех пор как сына Власьевны
Поставил я не в очередь,
Постыл мне белый свет!»
А сам к веревке тянется.
Пытали уговаривать
2320 Отец его и брат,
Он всё одно: «Преступник я!
Злодей! вяжите руки мне,
Ведите в суд меня!»
Чтоб хуже не случилося,
Отец связал сердечного,
Приставил караул.
Сошелся мир, шумит, галдит,
Такого дела чудного
Вовек не приходилося
2330 Ни видеть, ни решать.
Ермиловы семейные
Уж не о том старалися,
Чтоб мы им помирволили,
А строже рассуди —
Верни парнишку Власьевне,
Не то Ермил повесится,
За ним не углядишь!
Пришел и сам Ермил Ильич,
Босой, худой, с колодками,
2340 С веревкой на руках,
Пришел, сказал: «Была пора,
Судил я вас по совести,
Теперь я сам грешнее вас:
Судите вы меня!»
И в ноги поклонился нам.
Ни дать ни взять юродивый,
Стоит, вздыхает, крестится,
Жаль было нам глядеть,
Как он перед старухою,
2350 Перед Ненилой Власьевой,
Вдруг на колени пал!
Ну, дело всё обладилось,
У господина сильного
Везде рука: сын Власьевны
Вернулся, сдали Митрия,
Да, говорят, и Митрию
Не тяжело служить,
Сам князь о нем заботится.
А за провинность с Гирина
2360 Мы положили штраф:
Штрафные деньги рекруту,
Часть небольшая Власьевне,
Часть миру на вино…
Однако после этого
Ермил не скоро справился,
С год как шальной ходил.
Как ни просила вотчина,
От должности уволился,
В аренду снял ту мельницу
2370 И стал он пуще прежнего
Всему народу люб:
Брал за помол по совести,
Народу не задерживал,—
Приказчик, управляющий,
Богатые помещики
И мужики беднейшие —
Все очереди слушались,
Порядок строгий вел!
Я сам уж в той губернии
2380 Давненько не бывал,
А про Ермилу слыхивал,
Народ им не нахвалится,
Сходите вы к нему.—
— Напрасно вы проходите,—
Сказал уж раз заспоривший
Седоволосый поп.—
Я знал Ермилу Гирина,
Попал я в ту губернию
Назад тому лет пять
2390 (Я в жизни много странствовал,
Преосвященный наш
Переводить священников
Любил)… С Ермилой Гириным
Соседи были мы.
Да! был мужик единственный!
Имел он всё, что надобно
Для счастья: и спокойствие,
И деньги, и почет,
Почет завидный, истинный,
2400 Не купленный ни деньгами,
Ни страхом: строгой правдою,
Умом и добротой!
Да только, повторяю вам,
Напрасно вы проходите,
В остроге он сидит…—
«Как так?»
«Как так?» — А воля божия!
Слыхал ли кто из вас,
Как бунтовалась вотчина
Помещика Обрубкова,
2410 Испуганной губернии,
Уезда Недыханьева,
Деревня Столбняки?..
Как о пожарах пишется
В газетах (я их читывал):
«Осталась неизвестною
Причина» — так и тут:
До сей поры неведомо
Ни земскому исправнику,
Ни высшему правительству,
2420 Ни столбнякам самим,
С чего стряслась оказия,
А вышло дело дрянь.
Потребовалось воинство,
Сам государев посланный
К народу речь держал,
То руганью попробует
И плечи с эполетами
Подымет высоко,
То ласкою попробует
2430 И грудь с крестами царскими
Во все четыре стороны
Повертывать начнет.
Да брань была тут лишняя,
А ласка непонятная:
«Крестьянство православное!
Русь-матушка! царь-батюшка!»
И больше ничего!
Побившись так достаточно,
Хотели уж солдатикам
2440 Скомандовать: пали!
Да волостному писарю
Пришла тут мысль счастливая,
Он про Ермилу Гирина
Начальнику сказал:
— Народ поверит Гирину,
Народ его послушает…—
«Позвать его живей!» —
...........
——————
Вдруг крик: «Ай, ай! помилуйте!»,
2490 Раздавшись неожиданно,
Нарушил речь священника,
Все бросились глядеть:
У валика дорожного
Секут лакея пьяного —
Попался в воровстве!
Где пойман, тут и суд ему:
Судей сошлось десятка три,
Решили дать по лозочке,
И каждый дал лозу!
2460 Лакей вскочил и, шлепая
Худыми сапожнишками,
Без слова тягу дал.
«Вишь, побежал, как встрепанный! —
Шутили наши странники,
Узнавши в нем балясника,
Что хвастался какою-то
Особенной болезнию
От иностранных вин.—
Откуда прыть явилася!
2470 Болезнь ту благородную
Вдруг сняло, как рукой!»
——————
«Эй, эй! куда ж ты, батюшка!
Ты доскажи историю,
Как бунтовалась вотчина
Помещика Обрубкова,
Деревня Столбняки?»
— Пора домой, родимые.
Бог даст, опять мы встретимся,
Тогда и доскажу! —
——————
2480 Под утро поразъехалась,
Поразбрелась толпа.
Крестьяне спать надумали,
Вдруг тройка с колокольчиком
Откуда ни взялась,
Летит! а в ней качается
Какой-то барин кругленький,
Усатенький, пузатенький,
С сигарочкой во рту.
Крестьяне разом бросились
2490 К дороге, сняли шапочки,
Низенько поклонилися,
Повыстроились в ряд
И тройке с колокольчиком
Загородили путь…
ДО
Кому на Руси жить хорошо
Часть первая. Глава V.
Помѣщикъ
Сосѣдняго помѣщика
Гаврилу Аѳанасьича
Оболта-Оболдуева
Та троечка везла.
Помѣшикъ былъ румяненькій,
Осанистый, присадистый,
Шестидесяти лѣтъ;
Усы сѣдые, длинные,
Ухватки молодецкія,
Венгерка съ бранденбурами,
Широкія штаны.
Гаврило Аѳанасьевичъ,
Должно быть, перетрусился,
Увидѣвъ передъ тройкою
Семь рослыхъ мужиковъ.
Онъ пистолетикъ выхватилъ,
Какъ самъ, такой же толстеньвій,
И дуло шестиствольное
На странниковъ навелъ:
— Ни съ мѣста! Если тронетесь,
Разбойники! грабители!
На мѣстѣ уложу!...
Крестьяне разсмѣялися:
„Какіе мы разбойники,
Гляди — у насъ ни ножика
Ни топоровъ, ни вилъ!"
— Кто-жъ вы? чего вамъ надобно?
„У насъ забота есть.
Такая ли заботушка,
Что изъ домовъ повыжила,
Съ работой раздружила насъ,
Отбила отъ ѣды.
Ты дай намъ слово крѣнкое
На нашу рѣчь мужицкую
Безъ смѣху и безъ хитрости,
По правдѣ и по разуму,
Какъ должно отвѣчать,
Тогда свою заботушку
Повѣдаемъ тебѣ..."
— Извольте: слово честное,
Дворянское даю!
„Нѣтъ, ты намъ не дворянское,
Дай слово христіанское!
Дворянское съ побранкою,
Съ толчкомъ да съ зуботычиной,
То непригодно намъ!"
— Эге! какія новости!
А, впрочемъ, будь по вашему!
Ну, въ чемъ же ваша рѣчь?...
„Спрячь пистолетикъ! выслушай!
Вотъ такъ! мы не грабители,
Мы мужики смиренные,
Изъ временнообязанныхъ
Подтянутой губерніи,
Пустопорожней волости,
Изъ разныхъ деревень —
Несытова, Неѣлова,
Заплатова, Дырявина,
Горѣлокъ, Голодухина,
Неурожайка тожъ.
Идя путемъ-дорогою,
Сошлись мы невзначай,
Сошлись мы — и заспорили:
Кому живется счастливо,
Вольготно на Руси?
Романъ сказалъ: помѣщику,
Демьянъ сказалъ: чиновнику,
Лука сказалъ — попу.
Купчинѣ толстопузому,
Сказали братья Губины,
Иванъ и Митродоръ.
Пахомъ сказалъ: свѣтлѣйшему,
Вельможному боярину,
Министру государеву,
А Провъ сказалъ: царю...
„Мужикъ, что быкъ: втемяшится
Въ башку какая блажь —
Коломъ ее оттудова
Не выбьешь! Какъ ни спорили,
Не согласились мы!
Поспоривши, повздорили,
Повздоривши — подралися,
Подравшися, удумали
Не расходиться врозь,
Въ домишки не ворочаться,
Не видѣться ни съ жонами,
Ни съ малыми ребятами,
Ни съ стариками старыми,
Покуда спору нашему
Рѣшенья не найдемъ,
Покуда не довѣдаемъ
Какъ ни на есть — доподлинно,
Кому жить любо-весело,
Вольготно на Руси?
„Скажи-жъ ты намъ побожески
Сладка ли жизнь помѣщичья?
Ты ка́къ — вольготно, счастливо,
Помѣщичекъ, живешь?"
Гаврило Аѳанасьевичъ
Изъ тарантаса выпрыгнулъ,
Къ крестьянамъ подошелъ:
Какъ лекарь, руку каждому
Пощупалъ, въ лица глянулъ имъ,
Схватился за бока
И покатился со смѣху...
Ха-ха! ха-ха! ха-ха! ха-ха!
Здоровый смѣхъ помѣщичій
По утреннему воздуху
Раскатываться сталъ...
Нахохотавшись до-сыта,
Помѣшикъ не безъ горечи
Сказалъ: „Надѣньте шапочки,
Садитесь, господа!"
— Мы господа не важные,
Передъ твоею милостью
И постоимъ...
„Нѣтъ! нѣтъ!
Прошу садиться, граждане!"
Крестьяне поупрямились,
Однако, дѣлать не́чего,
Усѣлись на валу.
„И мнѣ присѣсть позволите?
Эй, Прошка! рюмку хересу,
Подушку и коверъ!"
Расположась на коврикѣ
И выпивъ рюмку хересу,
Помѣщикъ началъ такъ:
„Я далъ вамъ слово честное,
Отвѣтъ держать по совѣсти,
А нелегко оно!
Хоть люди вы почтенные,
Однако не ученые,
Какъ съ вами говорить?
Сперва понять вамъ надо бы,
Что́ значитъ слово самое:
Помѣщикъ, дворянинъ.
Скажите, вы, любезные,
О родословномъ деревѣ
Слыхали что-нибудь?"
— Лѣса намъ не заказаны —
Видали древо всякое!
Сказали мужики.
„Попали пальцемъ въ небо вы!..
Скажу вамъ вразумительнѣй:
Я роду именитаго,
Мой предокъ Оболдуй
Впервые поминается
Въ старинныхъ русскихъ грамотахъ
Два вѣка съ половиною
Назадъ тому. Гласитъ
Та грамата: „татарину
„Оболту Оболдуеву
„Дано суконце доброе,
„Цѣною въ два рубля:
„Волками и лисицами
„Онъ тѣшилъ государыню,
„Въ день царскихъ имянинъ,
„Спускалъ медвѣдя дикаго
„Съ своимъ, и Оболдуева
„Медвѣдь тотъ ободралъ..."
— Ну, поняли, любезные?
— Какъ не понять! Съ медвѣдями
Не мало ихъ шатается
Прохвостовъ и теперь.
„Вы все свое, любезные!
Молчать! ужъ лучше слушайте,
Къ чему я рѣчь веду:
Тотъ Оболдуй, потѣшившій
Звѣрями государыню,
Былъ корень роду нашему,
А было то, какъ сказано,
Съ залишкомъ двѣсти лѣть.
Прапрадѣдъ мой по матери
Былъ и того древнѣй:
„Князь Щепинъ съ Васькой Гусевымъ"
(Гласить другая грамота):
„Пыталъ поджечь Москву,
„Казну пограбить думали,
„Да ихъ казнили смертію",
А было то, любезные,
Безъ мала триста лѣтъ.
Такъ вотъ оно откудова
То дерево дворянское
Идетъ, друзья мои!"
— А ты, примѣрно, яблочко
Съ того выходишь дерева?
Сказали мужики.
„Ну, яблочко, такъ яблочко!
Согласенъ! Благо поняли
Вы дѣло наконецъ.
Теперь — вы сами знаете —
Чѣмъ дерево дворянское
Древнѣй, тѣмъ именитѣе,
Почетнѣй дворянинъ.
Не такъ ли, благодѣтели?"
— Такъ! отвѣчали странники:
— Кость бѣлая, кость черная,
И поглядѣть, такъ разныя, —
Имъ разный и почетъ!
„Ну, вижу, вижу: поняли!
Такъ вотъ, друзья — и жили мы,
Какъ у Христа за пазухой,
И знали мы почетъ.
Не только люди русскіе,
Сама природа русская
Покорствовала намъ.
Бывало, ты въ окружности
Одинъ, какъ солнце на небѣ;
Твои деревни скромныя,
Твои лѣса дремучіе,
Твои поля кругомъ!
Пойдешь ли деревенькою,
Крестьяне въ ноги валятся;
Пойдешь лѣсными дачами —
Столѣтними деревьями
Преклонятся лѣса!
Пойдешь ли пашней, нивою,
Вся нива спѣлымъ колосомъ
Къ ногамъ господскимъ стелется,
Ласкаетъ слухъ и взоръ!
Тамъ рыба въ рѣчкѣ плещется:
„Жирѣй-жирѣй до времени!"
Тамъ заяцъ лугомъ крадется:
„Гуляй-гуляй до осени!"
Все веселило барина,
Любовно травка каждая
Шептала: „я твоя!"
Краса и гордость русская,
Бѣлили церкви Божіи
По горкамъ, по холмамъ,
И съ ними въ славѣ спорили
Дворянскіе дома.
Дома съ оранжереями,
Съ китайскими бесѣдками
И съ англійскимй парками;
На каждомъ флагъ игралъ,
Игралъ-манилъ привѣтливо,
Гостепріимство русское
И ласку обѣщалъ.
Французу не привидится
Во снѣ — какіе праздники,
Не день, не два — по мѣсяцу
Мы задавали тутъ.
Свои индѣйки жирныя,
Свои наливки сочныя,
Свои актёры, музыка,
Прислуги — цѣлый полкъ!
„Пять поваровъ, да пе́каря,
Двухъ кузнецовъ, обойщика,
Семнадцать музыкантиковъ
И двадцать-два охотника
Держалъ я... Боже мой!..."
Помѣщикъ закручинился,
Упалъ лицомъ въ подушечку,
Потомъ привсталъ, поправился:
— Эй, Прошка! закричалъ.
Лакей, по слову барскому,
Принесъ кувшинчикъ съ водкою.
Гаврило Аѳанасьевичъ,
Откушавъ, продолжалъ:
„Бывало, въ осень позднюю
Лѣса твои, Русь-матушка,
Одушевляли громкіе
Охотничьи рога.
Унылые, поблекшіе,
Лѣса полураздѣтые
Жить начинали вновь;
Стояли по опушечкамъ
Борзовщики-разбойники,
Стоялъ помѣщикъ самъ;
А тамъ, въ лѣсу, выжлятники
Ревѣли, сорви-го́ловы,
Варили-варомъ гончія.
Чу! подзываютъ рогъ!...
Чу! стая воетъ! сгрудилась!
Никакъ по звѣрю красному
Погнали?... улюлю!
Лисица чернобурая,
Пушистая, матёрая
Летитъ, хвостомъ метётъ!
Присѣли, притаилися,
Дрожа всѣмъ тѣломъ, рьяные,
Догадливые псы:
Пожалуй, гостья жданная!
Поближе къ намъ, молодчикамъ,
Подальше отъ кустовъ!
Пора! Ну, ну! не выдай конь!
Не выдайте собаченьки!
Эй! улю-лю! родимыя!
Эй! — улю-лю!... ату!..."
Гаврило Аѳанасьевичъ,
Вскочивъ съ ковра персидскаго,
Махалъ рукой, подпрыгивалъ,
Кричалъ! Ему мерещилось,
Что травитъ онъ лису...
Крестьяне молча слушали,
Глядѣли, любовалися,
Посмѣивались въ усъ...
„Ой, ты — охота псовая!
Забудутъ все помѣщики,
Но ты, исконно-русская
Потѣха! не забудешься
Ни во́-вѣки вѣковъ!
Не о себѣ печалимся,
Намъ жаль, что ты, Русь-матушка,
Съ охотою утратила
Свой рыцарскій, воинственный,
Величественный видъ!
Бывало, насъ по осени
До полусотни съѣдется
Въ отъѣзжія поля;
У каждаго помѣщика
Сто гончихъ въ напуску;
У каждаго по дюжинѣ
Борзовщиковъ верхомъ;
При каждомъ съ кашеварами,
Съ провизіей обозъ.
Какъ съ пѣснями, да съ музыкой
Мы двинемся впередъ,
На что кавалерійская
Дивизія твоя!
Летѣло время соколомъ,
Дышала грудь помѣщичья
Свободно и легко.
Во времена боярскія,
Въ порядки древнерусскіе
Переносился духъ!
Ни въ комъ противорѣчія,
Кого хочу — помилую,
Кого хочу — казню.
Законъ — мое желаніе!
Кулакъ — моя полиція!
Ударъ искросыпительный,
Ударъ зубодробительный,
Ударъ скуловоррротъ...!"
Вдругъ, какъ струна порвалася,
Осѣклась рѣчь помѣщичья.
Потупился, нахмурился,
— Эй, Прошка! закричалъ.
Глонулъ — и мягкимъ голосомъ
Сказалъ: „вы сами знаете,
Нельзя же и безъ строгости?
Но я каралъ — любя.
Порвалась цѣпь великая —
Теперь не бьемъ крестьянина,
За-то ужъ и отечески
Не милуемъ его.
Да, былъ я строгъ по времени,
А, впрочемъ, больше ласкою
Я привлекалъ сердца.
„Я въ Воскресенье свѣтлое
Со всей своею вотчиной
Христосовался самъ!
Бывало, накрывается
Въ гостиной столъ огромнѣйшій.
На немъ и яйца красныя
И пасха, и куличъ!
Моя супруга, бабушка,
Сынишки, даже барышни
Не брезгуютъ, цѣлуются
Съ послѣднимъ мужикомъ.
„Христосъ воскресъ!" — „Воистину!"
Крестьяне разговляются,
Пьютъ брагу и вино...
„Предъ каждымъ почитаемымъ,
Двунадесятымъ праздникомъ
Въ моимъ парадныхъ горницахъ
Попъ всенощну служилъ.
И къ той домашней всенощной
Крестьяне допускалися,
Молись — хоть лобъ разбей!
Страдало обоняніе,
Сбивали послѣ съ вотчины
Бабъ отмывать полы!
Да чистота духовная
Тѣмъ самымъ сберегалася,
Духовное родство!
Не такъ ли, благодѣтели?"
— Такъ! отвѣчали странники,
А про себя подумали:
„Коломъ сбивалъ ихъ, что́ ли, ты
Молиться въ барскій домъ?..."
„За-то, скажу не хвастая,
Любилъ меня мужикъ!
Въ моей сурминской вотчинѣ
Крестьяне все подрядчики:
Бывало, дома скучно имъ,
Всѣ на чужую сторону
Отпросятся съ весны...
Ждешь — не дождешься осени,
Жена, дѣтишки малыя
И тѣ гадаютъ, ссорятся:
„Какого имъ гостинчику
Крестьяне принесутъ!"
И точно: поверхъ барщины,
Холста, яицъ и живности,
Всего, что на помѣщика,
Сбиралось искони, —
Гостинцы добровольные
Крестьяне намъ несли!
Изъ Кіева — съ вареньями,
Изъ Астрахани — съ рыбою,
А тотъ, кто подостаточнѣй
И съ шолковой матеріей:
Глядь, чмокнулъ руку барынѣ
И свертокъ подаетъ!
Дѣтямъ игрушки, лакомства,
А мнѣ, сѣдому бражнику,
Изъ Питера вина!
Толкъ вызнали, разбойники,
Небось, не къ Кривоногову,
Къ французу забѣжитъ.
Тутъ съ ними разгуляешься,
По-братски побесѣдуешь,
Жена рукою собственной
По чаркѣ имъ нальетъ.
А дѣтки тутъ же малыя
Посасываютъ прянички
Да слушаютъ досужіе
Разсказы мужиковъ —
Про трудные ихъ промыслы,
Про чуже-дальни стороны,
Про Петербурга, про Астрахань,
Про Кіевъ, про Казань...
„Такъ вотъ какъ, благодѣтел»,
Я жилъ съ моею вотчиной,
Неправда-ль, хорошо?..."
— Да, было вамъ, помѣщикам,
Житье куда завидное,
Не надо умирать!
— И все прошло! все минуло!..
Чу! похоронный звонъ!..
Прислушалися странники,
И точно: изъ Кузьминскаго
По утреннему воздуху
Тѣ звуки, грудь щемящіе,
Неслись: „Покой крестьянину
И царствіе небесное!"
Проговорили странники
И покрестились всѣ...
Гаврило Аѳанасьевичъ
Снялъ шапочку — и набожно
Перекрестился тожъ:
„Звонятъ не по крестьянину!
По жизни по помѣщичьей
Звонятъ!.. Ой, жизнь широкая!
Прости — прощай на вѣкъ!
Прощай и Русь помѣщичья!
Теперь не та ужъ Русь!
Эй, Прошка!" (выпилъ водочки
И посвисталъ)...
„Невесело
Глядѣть, какъ измѣнилося
Лицо твое, несчастная
Родная сторона!
Сословье благородное
Какъ будто все попряталось,
Повымерло! Куда
Ни ѣдешь, попадаются
Одни крестьяне пьяные,
Акцизные чиновники,
Поляки пересыльные
Да глупые посредники,
Да иногда пройдетъ
Команда. Догадаешься:
Должно быть, взбунтовалося,
Въ избыткѣ благодарности,
Селенье гдѣ-нибудь!
А прежде, что́ тутъ мчалося
Колясокъ, бричекъ троечныхъ,
Дормезовъ шестерней!
Катитъ семья помѣщичья —
Тутъ маменьки солидныя,
Тутъ дочки миловидныя
И рѣзвые сынки!
Ноющихъ колокольчиковъ,
Воркующихъ бубенчиковъ
Наслушаешься всласть.
А ныньче чѣмъ разсѣешься?
Картиной возмутительной
Что́ шагъ — ты пораженъ:
Кладбищемъ вдругъ повѣяло,
Ну, значитъ, приближаемся
Къ усадьбѣ... Боже мой!
Разобранъ по кирпичику
Красивый домъ помѣщичій
И аккуратно сложены
Въ колонны кирпичи!
Обширный садъ помѣщичій,
Столѣтьями взлелѣянный,
Подъ топоромъ крестьянина
Весь легъ, — мужикъ любуется,
Какъ много вышло дровъ!
Черства душа крестьянина,
Подумаетъ ли онъ,
Что дубъ, сейчасъ имъ сваленный,
Мой дѣдъ рукою собственной
Когда-то насадилъ?
Что вонъ подъ той рябиною
Рѣзвились наши дѣтушки,
И Ганичка, и Вѣрочка
Аукались со мной?
Что тутъ, подъ этой липою,
Жена моя призналась мнѣ,
Что тяжела она
Гаврюшей, нашимъ первенцпмъ,
И спрятала на грудь мою
Какъ вишня покраснѣвшее,
Прелестное лицо?...
Ему была бы выгода —
Радехонекъ помѣщичьи
Усадьбы изводить!
Деревней ѣхать совѣстно,
Мужикъ сидитъ — не двинется,
Не гордость благородную —
Жолчь чувствуешь въ груди.
Въ лѣсу не рогъ охотничій,
Звучитъ — топоръ разбойничій,
Шалятъ!... а что́ подѣлаешь?
Кѣмъ лѣсъ убережешь?...
Поля — не доработаны,
Посѣвы — не досѣяны,
Порядку нѣтъ слѣда!
О, матушка! о, родина!
Не о себѣ печалимся,
Тебя, родная, жаль.
Ты, какъ вдова печальная,
Стоишь съ косой распущенной,
Съ неубраннымъ лицомъ!..
„Усадьбы переводятся!
Въ замѣнъ ихъ распложаются
Питейные дома!..
Поятъ народъ распущенный,
Зовутъ на службы земскія,
Сажаютъ, учатъ грамотѣ, —
Нужна ему она!
На всей тебѣ, Русь-матушка,
Какъ клейма на преступникѣ,
Какъ на конѣ тавро,
Два слова нацарапаны:
„На выносъ и распивочно".
Чтобъ ихъ читать, крестьянина
Мудреной русской грамотѣ
Не сто́итъ обучать!..
„А намъ земля осталася...
Ой ты, земля помѣщйчья!
Ты намъ не мать, а мачиха
Теперь... „А кто велѣлъ?"
Кричатъ писаки праздные:
„Такъ вымогать, насиловать
Кормилицу свою!"
А я скажу: а кто же ждалъ?
Охъ! эти проповѣдники!
Кричатъ: „довольно барствовать!
Проснись, помѣщикъ заспанный!
Вставай! — учись! трудись!..
„Трудись Кому! вы вздумали
Читать такую проповѣдь?
Я не крестьянинъ-лапотнпкъ —
Я божіею милостью
Россійскій дворянинъ!
Россія — не нѣметчина:
Намъ чувства деликатныя,
Намъ гордость внушена!
Сословья благородныя
У насъ труду не учатся.
У насъ чиновникъ плохонькій
И тотъ половъ не вымететъ,
Не станетъ печь топить...
Скажу я вамъ, не хвастая,
Живу почти безвыѣздно
Въ деревнѣ сорокъ лѣтъ,
А отъ ржаного колоса
Не отличу ячменнаго,
А мнѣ поютъ: „трудись!"
„А если и дѣйствительно
Свой долгъ мы ложно поняли,
И наше назначеніе
Не въ томъ, чтобъ имя древнее,
Достоинство дворянское
Поддерживать охотою,
Пирами, всякой роскошью,
И жить чужимъ трудомъ;
Такъ надо было ранѣе
Сказать... Чему учился я?
Что видѣлъ я вокругъ?..
Коптилъ я небо божіе,
Носилъ ливрею царскую,
Сорилъ казну народную
И думалъ вѣкъ такъ жить...
И вдругъ... Владыко праведный!.."
Помѣщикъ зарыдалъ...
Крестьяне добродушные
Чуть тоже не заплакали, '
Подумавъ про себя:
„Порвалась цѣпь великая,
Порвалась, — разскочилася:
Однимъ концомъ по барину,
Другимъ по мужику!.."
Глава V. Помещик
КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава V
ПОМЕЩИК
Соседнего помещика
Гаврилу Афанасьича
Оболта-Оболдуева
Та троечка везла.
Помещик был румяненький,
2500 Осанистый, присадистый,
Шестидесяти лет;
Усы седые, длинные,
Ухватки молодецкие,
Венгерка с бранденбурами,
Широкие штаны.
Гаврило Афанасьевич,
Должно быть, перетрусился,
Увидев перед тройкою
Семь рослых мужиков.
2510 Он пистолетик выхватил,
Как сам, такой же толстенький,
И дуло шестиствольное
На странников навел:
«Ни с места! Если тронетесь,
Разбойники! грабители!
На месте уложу!..»
Крестьяне рассмеялися:
— Какие мы разбойники,
Гляди — у нас ни ножика,
2520 Ни топоров, ни вил! —
«Кто ж вы? чего вам надобно?»
— У нас забота есть.
Такая ли заботушка,
Что из домов повыжила,
С работой раздружила нас,
Отбила от еды.
Ты дай нам слово крепкое
На нашу речь мужицкую
Без смеху и без хитрости,
2530 По правде и по разуму,
Как должно отвечать,
Тогда свою заботушку
Поведаем тебе… —
«Извольте: слово честное,
Дворянское даю!»
— Нет, ты нам не дворянское,
Дай слово христианское!
Дворянское с побранкою,
С толчком да с зуботычиной,
2540 То непригодно нам! —
«Эге! какие новости!
А впрочем, будь по-вашему!
Ну, в чем же ваша речь?..»
— Спрячь пистолетик! выслушай!
Вот так! мы не грабители,
Мы мужики смиренные,
Из временнообязанных,
Подтянутой губернии,
Уезда Терпигорева,
2550 Пустопорожней волости,
Из разных деревень:
Заплатова, Дырявина,
Разутова, Знобишина,
Горелова, Неелова —
Неурожайка тож.
Идя путем-дорогою.
Сошлись мы невзначай,
Сошлись мы — и заспорили:
Кому живется счастливо,
2560 Вольготно на Руси?
Роман сказал: помещику,
Демьян сказал: чиновнику,
Лука сказал: попу.
Купчине толстопузому,—
Сказали братья Губины,
Иван и Митродор.
Пахом сказал: светлейшему,
Вельможному боярину,
Министру государеву,
2570 А Пров оказал: царю…
Мужик что бык: втемяшится
В башку какая блажь —
Колом ее оттудова
Не выбьешь! Как ни спорили,
Не согласились мы!
Поспоривши, повздорили,
Повздоривши, подралися,
Подравшися, удумали
Не расходиться врозь,
2580 В домишки не ворочаться,
Не видеться ни с женами,
Ни с малыми ребятами.
Ни с стариками старыми,
Покуда спору нашему
Решенья не найдем,
Покуда не доведаем
Как ни на есть — доподлинно,
Кому жить любо-весело,
Вольготно на Руси?
2590 Скажи ж ты нам по-божески,
Сладка ли жизнь помещичья?
Ты как — вольготно, счастливо,
Помещичек, живешь? —
Гаврило Афанасьевич
Из тарантаса выпрыгнул,
К крестьянам подошел:
Как лекарь, руку каждому
Пощупал, в лица глянул им,
Схватился за бока
2600 И покатился со смеху…
«Ха-ха! ха-ха! ха-ха! ха-ха!»
Здоровый смех помещичий
По утреннему воздуху
Раскатываться стал…
Нахохотавшись досыта,
Помещик не без горечи
Сказал: «Наденьте шапочки,
Садитесь, господа!»
— Мы господа не важные,
2610 Перед твоею милостью
И постоим…—
И постоим…— — «Нет! нет!
Прошу садиться, граждане!»
Крестьяне поупрямились,
Однако делать нечего,
Уселись на валу.
«И мне присесть позволите?
Эй, Трошка! рюмку хересу,
Подушку и ковер!»
Расположась на коврике
2620 И выпив рюмку хересу,
Помещик начал так:
«Я дал вам слово честное
Ответ держать по совести.
А нелегко оно!
Хоть люди вы почтенные,
Однако не ученые,
Как с вами говорить?
Сперва понять вам надо бы,
Что значит слово самое:
2630 Помещик, дворянин.
Скажите, вы, любезные,
О родословном дереве
Слыхали что-нибудь?»
— Леса нам не заказаны —
Видали древо всякое! —
Сказали мужики.
«Попали пальцем в небо вы!..
Скажу вам вразумительней:
Я роду именитого.
2640 Мой предок Оболдуй
Впервые поминается
В старинных русских грамотах
Два века с половиною
Назад тому. Гласит
Та грамота: „Татарину
Оболту Оболдуеву
Дано суконце доброе,
Ценою в два рубля:
Волками и лисицами
2650 Он тешил государыню,
В день царских именин,
Спускал медведя дикого
С своим, и Оболдуева
Медведь тот ободрал…“
Ну, поняли, любезные?»
— Как не понять! С медведями
Немало их шатается,
Прохвостов, и теперь. —
«Вы всё свое, любезные!
2660 Молчать! уж лучше слушайте,
К чему я речь веду:
Тот Оболдуй, потешивший
Зверями государыню,
Был корень роду нашему,
А было то, как сказано,
С залишком двести лет.
Прапрадед мой по матери
Был и того древней:
„Князь Щепин с Васькой Гусевым
2670 (Гласит другая грамота)
Пытал поджечь Москву,
Казну пограбить думали,
Да их казнили смертию,“
А было то, любезные,
Без мала триста лет.
Так вот оно откудова
То дерево дворянское
Идет, друзья мои!»
— А ты, примерно, яблочко
2680 С того выходишь дерева? —
Сказали мужики.
«Ну, яблочко так яблочко!
Согласен! Благо, поняли
Вы дело наконец.
Теперь — вы сами знаете —
Чем дерево дворянское
Древней, тем именитее,
Почетней дворянин.
Не так ли, благодетели?»
2690 — Так! — отвечали странники.—
Кость белая, кость черная,
И поглядеть, так разные,—
Им разный и почет! —
«Ну, вижу, вижу: поняли!
Так вот, друзья, и жили мы,
Как у Христа за пазухой,
И знали мы почет.
Не только люди русские,
Сама природа русская
2700 Покорствовала нам.
Бывало, ты в окружности
Один, как солнце на небе,
Твои деревни скромные,
Твои леса дремучие,
Твои поля кругом!
Пойдешь ли деревенькою —
Крестьяне в ноги валятся,
Пойдешь лесными дачами —
Столетними деревьями
2710 Преклонятся леса!
Пойдешь ли пашней, нивою —
Вся нива спелым колосом
К ногам господским стелется,
Ласкает слух и взор!
Там рыба в речке плещется:
„Жирей-жирей до времени!“
Там заяц лугом крадется:
„Гуляй-гуляй до осени!“
Всё веселило барина,
2720 Любовно травка каждая
Шептала: „Я твоя!“
Краса и гордость русская,
Белели церкви божии
По горкам, по холмам,
И с ними в славе спорили
Дворянские дома.
Дома с оранжереями,
С китайскими беседками
И с английскими парками;
2730 На каждом флаг играл.
Играл-манил приветливо,
Гостеприимство русское
И ласку обещал.
Французу не привидится
Во сне, какие праздники,
Не день, не два — по месяцу
Мы задавали тут.
Свои индейки жирные,
Свои наливки сочные.
2740 Свои актеры, музыка,
Прислуги — целый полк!
Пять поваров да пекаря.
Двух кузнецов, обойщика,
Семнадцать музыкантиков
И двадцать два охотника
Держал я… Боже мой!…»
Помещик закручинился,
Упал лицом в подушечку,
Потом привстал, поправился:
2750 «Эй, Прошка!» — закричал.
Лакей, по слова барскому,
Принес кувшинчик с водкою.
Гаврила Афанасьевич,
Откушав, продолжал:
«Бывало, в осень позднюю
Леса твои, Русь-матушка,
Одушевляли громкие
Охотничьи рога.
Унылые, поблекшие
2760 Леса полураздетые
Жить начинали вновь,
Стояли по опушечкам
Борзовщики-разбойники,
Стоял помещик сам,
А там, в лесу, выжлятники
Ревели, сорвиголовы,
Варили варом гончие.
Чу! подзывает рог!..
Чу! стая воет! сгрудилась!
2770 Никак по зверю красному
Погнали?.. улю-лю!
Лисица черно-бурая,
Пушистая, матерая
Летит, хвостом метет!
Присели, притаилися,
Дрожа всем телом, рьяные,
Догадливые псы:
Пожалуй, гостья жданная!
Поближе к нам, молодчикам,
2780 Подальше от кустов!
Пора! Ну, ну! не выдай, конь!
Не выдайте, собаченьки!
Эй! улю-лю! родимые!
Эй! улю-лю!.. ату!..»
Гаврило Афанасьевич,
Вскочив с ковра персидского,
Махал рукой, подпрыгивал,
Кричал! Ему мерещилось,
Что травит он лису…
2790 Крестьяне молча слушали,
Глядели, любовалися,
Посмеивались в ус…
«Ой ты, охота псовая!
Забудут всё помещики.
Но ты, исконно русская
Потеха! не забудешься
Ни во веки веков!
Не о себе печалимся,
Нам жаль, что ты, Русь-матушка,
2800 С охотою утратила
Свой рыцарский, воинственный,
Величественный вид!
Бывало, нас по осени
До полусотни съедется
В отъезжие поля;
У каждого помещика
Сто гончих в напуску,
У каждого по дюжине
Борзовщиков верхом,
2810 При каждом с кашеварами,
С провизией обоз.
Как с песнями да с музыкой
Мы двинемся вперед,
На что кавалерийская
Дивизия твоя!
Летело время соколом,
Дышала грудь помещичья
Свободно и легко.
Во времена боярские,
2820 В порядки древнерусские
Переносился дух!
Ни в ком противоречия,
Кого хочу — помилую,
Кого хочу — казню.
Закон — мое желание!
Кулак — моя полиция!
Удар искросыпительный,
Удар зубодробительный,
Удар скуловорррот!..»
2830 Вдруг, как струна, порвалася,
Осеклась речь помещичья.
Потупился, нахмурился.
«Эй, Прошка! — закричал.
Глонул — и мягким голосом
Сказал: — Вы сами знаете,
Нельзя же и без строгости?
Но я карал — любя.
Порвалась цепь великая —
Теперь не бьем крестьянина,
2840 Зато уж и отечески
Не милуем его.
Да, был я строг по времени,
А впрочем, больше ласкою
Я привлекал сердца.
Я в воскресенье светлое
Со всей своею вотчиной
Христосовался сам!
Бывало, накрывается
В гостиной стол огромнейший,
2850 На нем и яйца красные,
И пасха, и кулич!
Моя супруга, бабушка,
Сынишки, даже барышни
Не брезгуют, цалуются
С последним мужиком.
„Христос воскрес!“ — Воистину! —
Крестьяне разговляются.
Пьют брагу и вино…
Пред каждым почитаемым
2806 Двунадесятым праздником
В моих парадных горницах
Поп всенощну служил.
И к той домашней всенощной
Крестьяне допускалися,
Молись — хоть лоб разбей!
Страдало обоняние,
Сбивали после с вотчины
Баб отмывать полы!
Да чистота духовная
2870 Тем самым сберегалася,
Духовное родство!
Не так ли, благодетели?»
— Так! — отвечали странники,
А про себя подумали:
«Колом сбивал их, что ли, ты
Молиться в барский дом?..»
«Зато, скажу не хвастая,
Любил меня мужик!
В моей сурминской вотчине
2880 Крестьяне всё подрядчики,
Бывало, дома скучно им,
Все на чужую сторону
Отпросятся с весны…
Ждешь — не дождешься осени,
Жена, детишки малые
И те гадают, ссорятся:
Какого им гостинчику
Крестьяне принесут!
И точно: поверх барщины,
2890 Холста, яиц и живности,
Всего, что на помещика
Сбиралось искони,—
Гостинцы добровольные
Крестьяне нам несли!
Из Киева — с вареньями,
Из Астрахани — с рыбою,
А тот, кто подостаточней,
И с шелковой материей:
Глядь, чмокнул руку барыне
2900 И сверток подает!
Детям игрушки, лакомства,
А мне, седому бражнику,
Из Питера вина!
Толк вызнали, разбойники,
Небось не к Кривоногову,
К французу забежит.
Тут с ними разгуляешься,
По-братски побеседуешь,
Жена рукою собственной
2910 По чарке им нальет.
А детки тут же малые
Посасывают прянички
Да слушают досужие
Рассказы мужиков —
Про трудные их промыслы,
Про чужедальны стороны,
Про Петербург, про Астрахань,
Про Киев, про Казань…
Так вот как, благодетели,
2920 Я жил с моею вотчиной,
Не правда ль, хорошо?..»
— Да, было вам, помещикам,
Житье куда завидное,
Не надо умирать! —
«И все прошло! все минуло!..
Чу! похоронный звон!…»
Прислушалися странники,
И точно: из Кузьминского
По утреннему воздуху
2930 Те звуки, грудь щемящие,
Неслись.— Покой крестьянину
И царствие небесное! —
Проговорили странники
И покрестились все…
Гаврило Афанасьевич
Снял шапочку — и набожно
Перекрестился тож:
«Звонят не по крестьянину!
По жизни по помещичьей
2940 Звонят!.. Ой жизнь широкая!
Прости-прощай навек!
Прощай и Русь помещичья!
Теперь не та уж Русь!
Эй, Прошка!» (выпил водочки
И посвистал)…
И посвистал)… «Невесело
Глядеть, как изменилося
Лицо твое, несчастная
Родная сторона!
Сословье благородное
2950 Как будто всё попряталось,
Повымерло! Куда
Ни едешь, попадаются
Одни крестьяне пьяные,
Акцизные чиновники,
Поляки пересыльные
Да глупые посредники,
Да иногда пройдет
Команда. Догадаешься:
Должно быть, взбунтовалося
2960 В избытке благодарности
Селенье где-нибудь!
А прежде что тут мчалося
Колясок, бричек троечных,
Дормезов шестерней!
Катит семья помещичья —
Тут маменьки солидные,
Тут дочки миловидные
И резвые сынки!
Поющих колокольчиков,
2970 Воркующих бубенчиков
Наслушаешься всласть.
А нынче чем рассеешься?
Картиной возмутительной
Что шаг — ты поражен:
Кладбищем вдруг повеяло,
Ну, значит, приближаемся
К усадьбе… Боже мой!
Разобран по кирпичику
Красивый дом помещичий,
2980 И аккуратно сложены
В колонны кирпичи!
Обширный сад помещичий,
Столетьями взлелеянный,
Под топором крестьянина
Весь лег,— мужик любуется,
Как много вышло дров!
Черства душа крестьянина,
Подумает ли он,
Что дуб, сейчас им сваленный,
2990 Мой дед рукою собственной
Когда-то насадил?
Что вон под той рябиною
Резвились наши детушки,
И Ганечка и Верочка,
Аукались со мной?
Что тут, под этой липою,
Жена моя призналась мне,
Что тяжела она
Гаврюшей, нашим первенцем,
3000 И спрятала на грудь мою
Как вишня покрасневшее
Прелестное лицо?..
Ему была бы выгода —
Радехонек помещичьи
Усадьбы изводить!
Деревней ехать совестно,
Мужик сидит — не двинется,
Не гордость благородную —
Желчь чувствуешь в груди.
3010 В лесу не рог охотничий,
Звучит — топор разбойничий,
Шалят!.. а что поделаешь?
Кем лес убережешь?..
Поля — недоработаны,
Посевы — недосеяны,
Порядку нет следа!
О матушка! о родина!
Не о себе печалимся,
Тебя, родная, жаль.
3020 Ты, как вдова печальная,
Стоишь с косой распущенной,
С неубранным лицом!…
Усадьбы переводятся,
Взамен их распложаются
Питейные дома!..
Поят народ распущенный,
Зовут на службы земские,
Сажают, учат грамоте,—
Нужна ему она!
3030 На всей тебе, Русь-матушка,
Как клейма на преступнике,
Как на коне тавро,
Два слова нацарапаны:
„Навынос и распивочно“.
Чтоб их читать, крестьянина
Мудреной русской грамоте
Не стоит обучать!..
А нам земля осталася…
Ой ты, земля помещичья!
3040 Ты нам не мать, а мачеха
Теперь… „А кто велел? —
Кричат писаки праздные,—
Так вымогать, насиловать
Кормилицу свою!“
А я скажу: — А кто же ждал? —
Ох! эти проповедники!
Кричат: „Довольно барствовать!
Проснись, помещик заспанный!
Вставай! — учись! трудись!..“
3050 Трудись! Кому вы вздумали
Читать такую проповедь!
Я не крестьянин-лапотник —
Я божиею милостью
Российский дворянин!
Россия — не неметчина,
Нам чувства деликатные,
Нам гордость внушена!
Сословья благородные
У нас труду не учатся.
3060 У нас чиновник плохонький,
И тот полов не выметет,
Не станет печь топить…
Скажу я вам не хвастая,
Живу почти безвыездно
В деревне сорок лет,
А от ржаного колоса
Не отличу ячменного,
А мне поют: „Трудись!“
А если и действительно
3070 Свой долг мы ложно поняли
И наше назначение
Не в том, чтоб имя древнее,
Достоинство дворянское
Поддерживать охотою,
Пирами, всякой роскошью
И жить чужим трудом,
Так надо было ранее
Сказать… Чему учился я?
Что видел я вокруг?..
3080 Коптил я небо божие,
Носил ливрею царскую.
Сорил казну народную
И думал век так жить…
И вдруг… Владыко праведный!..»
Помещик зарыдал…
——————
Крестьяне добродушные
Чуть тоже не заплакали,
Подумав про себя:
«Порвалась цепь великая,
3090 Порвалась — расскочилася:
Одним концом по барину,
Другим по мужику!..»
ДО
ПОСЛѢДЫШЪ(Изъ второй части «Кому на Руси жить хорошо»)
Глава I
I
Петровки. Время жаркое.
Въ разгарѣ сѣнокосъ.
Минувъ деревню бѣдную,
Безграмотной губерніи,
Старо-Вахлацкой волости,
Большіе Вахлаки,
Пришли на Волгу странники...
Надъ Волгой чайки носятся;
Гуляютъ кулики
По отмели. А по́ лугу,
Что́ голъ, какъ у подъячаго
Щека, вчера побритая,
Стоятъ «Князья Волконскіе»
И дѣтки ихъ, что ранѣе
Родятся, чѣмъ отцы .
— Прокосы широчайшіе!
Сказалъ Пахомъ Онисимычъ:
— Здѣсь богатырь народъ!
Смѣются братья Губины:
Давно они замѣтили
Высокаго крестьянина
Со жбаномъ — на стогу;
Онъ пилъ, а баба съ вилами,
Задравши кверху голову,
Глядѣла на него.
Со стогомъ поровнялися —
Все пьетъ мужикъ! Отмѣряли
Еще шаговъ полста,
Всѣ разомъ оглянулися:
По прежнему, закинувшись,
Стои́тъ мужикъ; посудина
Дномъ кверху поднята...
Подъ берегомъ раскинуты
Шатры; старухи, лошади
Съ порожними телѣгами
Да дѣти видны тутъ.
А дальше, гдѣ кончается
Отава подкошеная,
Народу тьма! Тамъ бѣлыя
Рубахи бабъ, да пестрыя
Рубахи мужиковъ,
Да голоса́, да звяканье
Проворныхъ косъ. «Богь на́ помочь!»
— Спасибо, молодцы!
Остановились странники ...
Размахи сѣнокосные
Идутъ чредою правильной:
Всѣ разомъ занесенныя
Сверкнули косы, звякнули,
Трава мгновенно дрогнула
И пала, прошумѣвъ!
По низменному берегу,
На Волгѣ, травы рослыя,
Веселая косьба.
Не выдержали странники:
«Давно мы не работали,
Давайте — покосимъ!»
Семь бабъ имъ косы отдали.
Проснулась, разгорѣлася
Привычка позабытая
Къ труду! Какъ зубы съ голоду
Работаетъ у каждаго
Проворная рука.
Валятъ траву высокую,
Подъ пѣсню незнакомую
Вахлацкой сторонѣ;
Подъ пѣсню, что́ навѣяна
Мятелями и вьюгами
Родимыхъ деревень:
Заплатова, Дырявина,
Разутова, Знобиішина,
Горѣлова, Неѣлова,
Неурожайка-тожь...
Натѣшившись, усталые,
Присѣли къ стогу завтракать...
— Откуда, молодцы?
Спросилъ у нашихъ странниковъ
Сѣдой мужикъ (котораго
Бабёнки звали Власушкой):
— Куда васъ Богъ несеть?
— А мы... сказали странники
И замолчали вдругъ:
Послышалась имъ музыка!
«Помѣщикъ нашъ катается»,
Промолвилъ Власъ — и бросился
Къ рабочимъ: «Не зѣвать!
Коси дружнѣй! А главное:
Не огорчить помѣщика.
Разсердится — поклонъ ему!
Похвалить васъ: ура кричи...
Эй, бабы! не галдѣть!»
Другой мужикъ, присадистый,
Съ широкой бородищею,
Почти-что то-же самое
Народу приказалъ,
Надѣлъ кафтанъ — и барина
Бѣжитъ встрѣчать. «Что́ за люди?»
Оторопѣлымъ странникамъ
Кричптъ онъ на бѣгу:
«Снимите шапки!»
Къ берегу
Причалили три лодочки.
Въ одной прислуга, музыка,
Въ другой — кормилка дюжая
Съ ребенкомъ, няня старая
И приживалка тихая,
А въ третьей — господа:
Двѣ барыни красивыя
(Потоньше — бѣлокурая,
Потолще — чернобровая),
Усатые два барина,
Три барченка-погодочки,
Да старый старичокъ:
Худой! какъ зайцы зимніе
Весь бѣлъ, и шапка бѣлая,
Высокая, съ околышемъ
Изъ краснаго сукна.
Носъ кдювомъ, какъ у ястреба,
Усы сѣдые, длинные
И — разные глаза:
Одинъ здоровый — свѣтится,
A лѣвый — мутный, пасмурный,
Какъ оловянный грошъ!
При нихъ: собачки бѣлыя,
Мохнатыя, съ султанчикомъ,
На крохотныхъ ногахъ...
Старикъ, поднявшись на берегъ,
На красномъ, мягкомъ коврикѣ
Долгонько отдыхалъ,
Потомъ покосъ осматривалъ:
Его водили подъ руки
То господа усатые,
То молодыя барыни, —
И такъ, со всею свитою,
Съ дѣтьми и приживалками,
Съ кормилкою и нянькою,
И съ бѣлыми собачками,
Все поле сѣнокосное
Помѣщикъ обошелъ.
Крестьяне низко кланялись,
Бурмистръ (смекнули странники,
Что тотъ мужикъ присадистый
Бурмистръ) передъ помѣщикомъ,
Какъ бѣсъ передъ заутреней,
Юлилъ: «Такъ точно! Слушаюсъ»
И кланялся помѣщику
Чуть-чуть не до земли.
Въ одинъ стожище мате́рой,
Сегодня только сметанный,
Помѣщикъ пальцемъ ткнулъ,
Нашелъ, что сѣно мокрое,
Вспылилъ: «Добро господское
Гноить? Я васъ, мошенниковъ,
Самихъ сгною на барщинѣ!
Пересушить сейчасъ!..»
Засуетился староста:
«Недосмотрѣлъ маненичко!
Сыренько: виноватъ!»
Созвалъ народъ — и вилами
Богатыря кряжистаго,
Въ присутствіи помѣщнка,
По клочьямъ разнесли.
Помѣщикъ успокоился.
(Попробовали странники:
Сухохонько сѣнцо!)
Бѣжитъ лакей съ салфеткою,
Хромаетъ: «Кушать подано!»
Со всей своею свитою,
Съ дѣтьми и приживалками,
Съ кормилкою и нянькою,
И съ бѣлыми собачками,
Пошелъ помѣщикъ завтракать,
Работы осмотрѣвъ.
Съ рѣки изъ лодки грянула
На встрѣчу барамъ музыка,
Накрытый столъ бѣлѣется
На самомъ берегу...
Дивятся наши странники.
Пристали къ Власу: — Дѣдушка!
Что́ за порядки чудные?
Что́ за чудной старикъ?
«Помѣщикъ нашъ: Утятинъ князь!»
— Чего-же онъ куражится?
Теперь порядки новые,
А онъ дурить по старому:
Сѣнцо сухимъ-сухохонько —
Велѣлъ пересушить!
«А то еще диковиннѣй,
Что и сѣнцо-то самое
И пояшя — не его!»
А чья-же?
«Нашей вотчины».
— Чего-же онъ тутъ суется?
Инъ вы у Бога не люди?
«Нѣтъ, мы, по Божьей милости,
Теперь крестьяне вольные,
У насъ, какъ у людей,
Порядки тоже новые,
Да тутъ статья особая...»
— Какая-же статья?
Подъ стогомъ легъ старинушка
И — больше ни словца!
Къ тому-же стогу странники
Присѣли; тихо молвили:
— Эй! скатерть самобранная
Попотчуй мужиковъ!
И скатерть развериулася,
Откудова ни взялися
Двѣ дюжія руки:
Ведро вина поставили,
Горой наклали хлѣбушка
И спрятались опять...
Наливъ стаканчикъ дѣдушкѣ,
Опять пристали странники:
«Уважь! скажи намъ, Власушка.
Какая тутъ статья?»
— Да пустяки! Тутъ нечего
Разсказывать... А сами вы
Что́ за люди? Откуда вы?
Куда васъ Богъ несетъ?
«Мы люди чужестранные,
Давно, по дѣлу важному,
Домишки мы покинули,
У насъ забота есть...
Такая-ли заботушка,
Что изъ домовъ повыжила,
Съ работой раздружила насъ.
Отбила отъ ѣды...»
Остановились странники...
— О чемъ же вы хлопочете?
«Да помолчимъ! Поѣли мы,
Такъ отдохнуть желательно».
И улеглись. Молчатъ!
— Вы такъ-то! а по нашему,
Коль началъ, такъ досказывай!
«А самъ, небось, молчишь!
Мы не въ тебя, старинушка!
Изволь, мы скажемъ: видишь-ли.
Мы ищемъ, дядя Власъ,
Непоротой Губерніи,
Непотрошоной Волости,
Избыткова села!..»
И разсказали странники,
Какъ встрѣтились нечаянно,
Какъ подрались, заспоривши,
Какъ дали свой зарокъ
И какъ потомъ шаталися,
Искали по губерніямъ
Подтянутой, Подстрѣленой,
Кому живется счастливо,
Вольготно на Руси?
Власъ слушалъ — и разсказчиковъ
Глазами мѣрялъ: «Вижу я,
Вы тоже люди странные!»
Сказалъ онъ, накоиецъ:
«Чудимъ и мы достаточно,
А вы — и насъ чуднѣй!»
— Да что́-жь у васъ-то дѣется?
Еще стаканчикъ, дѣдушка!
Какъ выпилъ два стаканчика,
Разговорился Власъ: