Глава II. Сельская ярмонка
КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава II
СЕЛЬСКАЯ ЯРМОНКА
Недаром наши странники
Поругивали мокрую,
Холодную весну.
Весна нужна крестьянину
И ранняя и дружная.
А тут — хоть волком вой!
Не греет землю солнышко,
И облака дождливые,
Как дойные коровушки,
850 Идут по небесам.
Согнало снег, а зелени
Ни травки, ни листа!
Вода не убирается,
Земля не одевается
Зеленым ярким бархатом
И, как мертвец без савана,
Лежит под небом пасмурным
Печальна и нага.
Жаль бедного крестьянина,
860 А пуще жаль скотинушку;
Скормив запасы скудные,
Хозяин хворостиною
Прогнал ее в луга,
А что там взять? Чернехонько!
Лишь на Николу вешнего
Погода поуставилась,
Зеленой свежей травушкой
Полакомился скот.
——————
День жаркий. Под березками
870 Крестьяне пробираются,
Гуторят меж собой:
«Идем одной деревнею,
Идем другой — пустехонько!
А день сегодня праздничный.
Куда пропал народ?..»
Идут селом — на улице
Одни ребята малые,
В домах — старухи старые,
А то и вовсе заперты
880 Калитки на замок.
Замок — собачка верная:
Не лает, не кусается
А не пускает в дом!
Прошли село, увидели
В зеленой раме зеркало:
С краями полный пруд.
Над прудом реют ласточки;
Какие-то комарики,
Проворные и тощие,
890 Вприпрыжку, словно посуху,
Гуляют по воде.
По берегам, в ракитнике,
Коростели скрыпят.
На длинном, шатком плотике
С вальком поповна толстая
Стоит, как стог подщипанный,
Подтыкавши подол.
На этом же на плотике
Спит уточка с утятами…
900 Чу! лошадиный храп!
Крестьяне разом глянули
И над водой увидели
Две головы: мужицкую,
Курчавую и смуглую,
С серьгой (мигало солнышко
На белой той серьге),
Другую — лошадиную
С веревкой сажен в пять.
Мужик берет веревку в рот,
910 Мужик плывет — и конь плывет,
Мужик заржал — и конь заржал.
Плывут, орут! Под бабою,
Под малыми утятами
Плот ходит ходенем.
Догнал коня — за холку хвать!
Вскочил и на луг выехал
Детина: тело белое,
А шея как смола;
Вода ручьями катится
920 С коня и с седока.
«А что у вас в селении
Ни старого ни малого,
Как вымер весь народ?»
— Ушли в село Кузьминское,
Сегодня там и ярмонка
И праздник храмовой.—
«А далеко Кузьминское?»
— Да будет версты три.—
«Пойдем в село Кузьминское,
930 Посмотрим праздник-ярмонку!» —
Решили мужики,
А про себя подумали:
«Не там ли он скрывается,
Кто счастливо живет?..»
Кузьминское богатое,
А пуще того — грязное
Торговое село.
По косогору тянется,
Потом в овраг спускается.
940 А там опять на горочку —
Как грязи тут не быть?
Две церкви в нем старинные,
Одна старообрядская,
Другая православная,
Дом с надписью: училище,
Пустой, забитый наглухо,
Изба в одно окошечко,
С изображеньем фельдшера,
Пускающего кровь.
950 Есть грязная гостиница,
Украшенная вывеской
(С большим носатым чайником
Поднос в руках подносчика,
И маленькими чашками,
Как гусыня гусятами,
Тот чайник окружен),
Есть лавки постоянные
Вподобие уездного
Гостиного двора…
960 Пришли на площадь странники:
Товару много всякого
И видимо-невидимо
Народу! Не потеха ли?
Кажись, нет ходу крестного,
А, словно пред иконами,
Без шапок мужики.
Такая уж сторонушка!
Гляди, куда деваются
Крестьянские шлыки:
970 Помимо складу винного,
Харчевни, ресторации,
Десятка штофных лавочек,
Трех постоялых двориков,
Да «ренскового погреба»,
Да пары кабаков,
Одиннадцать кабачников
Для праздника поставили
Палатки на селе.
При каждой пять подносчиков;
980 Подносчики — молодчики
Наметанные, дошлые,
А всё им не поспеть,
Со сдачей не управиться!
Гляди, что протянулося
Крестьянских рук со шляпами,
С платками, с рукавицами.
Ой жажда православная,
Куда ты велика!
Лишь окатить бы душеньку,
990 А там добудут шапочки,
Как отойдет базар.
По пьяным по головушкам
Играет солнце вешнее…
Хмельно, горластно, празднично,
Пестро, красно кругом!
Штаны на парнях плисовы,
Жилетки полосатые,
Рубахи всех цветов;
На бабах платья красные,
1000 У девок косы с лентами,
Лебедками плывут!
А есть еще затейницы,
Одеты по-столичному —
И ширится, и дуется
Подол на обручах!
Заступишь — расфуфырятся!
Вольно же, новомодницы,
Вам снасти рыболовные
Под юбками носить!
1010 На баб нарядных глядючи,
Старообрядка злющая
Товарке говорит:
«Быть голоду! быть голоду!
Дивись, как всходы вымокли,
Что половодье вешнее
Стоит до Петрова!
С тех пор, как бабы начали
Рядиться в ситцы красные,—
Леса не подымаются,
1020 А хлеба хоть не сей!»
— Да чем же ситцы красные
Тут провинились, матушка?
Ума не приложу! —
«А ситцы те французские —
Собачьей кровью крашены!
Ну… поняла теперь?..»
По конной потолкалися,
По взгорью, где навалены
Косули, грабли, бороны,
1030 Багры, станки тележные,
Ободья, топоры.
Там шла торговля бойкая,
С божбою, с прибаутками,
С здоровым, громким хохотом.
И как не хохотать?
Мужик какой-то крохотный
Ходил, ободья пробовал:
Погнул один — не нравится.
Погнул другой, потужился,
1040 А обод как распрямится —
Щелк по лбу мужика!
Мужик ревет над ободом,
«Вязовою дубиною»
Ругает драчуна.
Другой приехал с разною
Поделкой деревянною —
И вывалил весь воз!
Пьяненек! Ось сломалася,
А стал ее уделывать —
1050 Топор сломал! Раздумался
Мужик над топором,
Бранит его, корит его,
Как будто дело делает:
«Подлец ты, не топор!
Пустую службу, плевую
И ту не сослужил.
Всю жизнь свою ты кланялся,
А ласков не бывал!»
Пошли по лавкам странники:
1060 Любуются платочками,
Ивановскими ситцами,
Шлеями, новой обувью,
Издельем кимряков.
У той сапожной лавочки
Опять смеются странники:
Тут башмачки козловые
Дед внучке торговал,
Пять раз про цену спрашивал,
Вертел в руках, оглядывал:
1070 Товар первейший сорт!
«Ну, дядя! два двугривенных
Плати, не то проваливай!» —
Сказал ему купец.
— А ты постой! — Любуется
Старик ботинкой крохотной,
Такую держит речь:
— Мне зять — плевать, и дочь смолчит,
Жена — плевать, пускай ворчит!
А внучку жаль! Повесилась
1080 На шею, егоза:
«Купи гостинчик, дедушка,
Купи!» — Головкой шелковой
Лицо щекочет, ластится,
Цалует старика.
Постой, ползунья босая!
Постой, юла! Козловые
Ботиночки куплю…
Расхвастался Вавилушка,
И старому и малому
1090 Подарков насулил,
А пропился до грошика!
Как я глаза бесстыжие
Домашним покажу?..
Мне зять — плевать, и дочь смолчит,
Жена — плевать, пускай ворчит!
А внучку жаль!..— Пошел опять
Про внучку! Убивается!..
Народ собрался, слушает,
Не смеючись, жалеючи;
1100 Случись, работой, хлебушком
Ему бы помогли,
А вынуть два двугривенных,
Так сам ни с чем останешься.
Да был тут человек,
Павлуша Веретенников.
(Какого роду-звания,
Не знали мужики,
Однако звали «барином».
Горазд он был балясничать,
1110 Носил рубаху красную,
Поддевочку суконную,
Смазные сапоги;
Пел складно песни русские
И слушать их любил.
Его видали многие
На постоялых двориках,
В харчевнях, в кабаках.)
Так он Вавилу выручил —
Купил ему ботиночки.
1120 Вавило их схватил
И был таков! — На радости
Спасибо даже барину
Забыл сказать старик,
Зато крестьяне прочие
Так были разутешены,
Так рады, словно каждого
Он подарил рублем!
Была тут также лавочка
С картинами и книгами,
1130 Офени запасалися
Своим товаром в ней.
«А генералов надобно?»—
Спросил их купчик-выжига.
— И генералов дай!
Да только ты по совести.
Чтоб были настоящие —
Потолще, погрозней.—
«Чудные! как вы смотрите! —
Сказал купец с усмешкою.—
1140 Тут дело не в комплекции…»
— А в чем же? шутишь, друг!
Дрянь, что ли, сбыть желательно?
А мы куда с ней денемся?
Шалишь! Перед крестьянином
Все генералы равные,
Как шишки на ели:
Чтобы продать плюгавого,
Попасть на доку надобно,
А толстого да грозного
1150 Я всякому всучу…
Давай больших, осанистых,
Грудь с гору, глаз навыкате,
Да чтобы больше звезд! —
«А статских не желаете?»
— Ну, вот еще со статскими!—
(Однако взяли — дешево! —
Какого-то сановника
За брюхо с бочку винную
И за семнадцать звезд.)
1160 Купец — со всем почтением,
Что любо, тем и потчует
(С Лубянки — первый вор!)—
Спустил по сотне Блюхера,
Архимандрита Фотия,
Разбойника Сипко,
Сбыл книги: «Шут Балакирев»
И «Английский милорд»…
Легли в коробку книжечки,
Пошли гулять портретики
1170 По царству всероссийскому,
Покамест не пристроятся
В крестьянской летней горенке,
На невысокой стеночке…
Черт знает для чего!
Эх! эх! придет ли времечко,
Когда (приди, желанное!..)
Дадут понять крестьянину,
Что розь портрет портретику,
Что книга книге розь?
1180 Когда мужик не Блюхера
И не милорда глупого —
Белинского и Гоголя
С базара понесет?
Ой люди, люди русские!
Крестьяне православные!
Слыхали ли когда-нибудь
Вы эти имена?
То имена великие,
Носили их, прославили
1190 Заступники народные!
Вот вам бы их портретики
Повесить в ваших горенках,
Их книги прочитать…
«И рад бы в рай, да дверь-то где»?—
Такая речь врывается
В лавчонку неожиданно.
— Тебе какую дверь? —
«Да в балаган. Чу! музыка!..»
— Пойдем, я укажу! —
1200 Про балаган прослышавши,
Пошли и наши странники
Послушать, поглазеть.
Комедию с Петрушкою,
С козою с барабанщицей
И не с простой шарманкою,
А с настоящей музыкой
Смотрели тут они.
Комедия не мудрая,
Однако и не глупая,
1210 Хожалому, квартальному
Не в бровь, а прямо в глаз!
Шалаш полным-полнехонек,
Народ орешки щелкает,
А то два-три крестьянина
Словечком перекинутся —
Гляди, явилась водочка:
Посмотрят да попьют!
Хохочут, утешаются
И часто в речь Петрушкину
1220 Вставляют слово меткое,
Какого не придумаешь,
Хоть проглоти перо!
Такие есть любители —
Как кончится комедия,
За ширмочки пойдут,
Цалуются, братаются,
Гуторят с музыкантами:
«Откуда, молодцы?»
— А были мы господские,
1230 Играли на помещика,
Теперь мы люди вольные,
Кто поднесет-попотчует,
Тот нам и господин! —
«И дело, други милые,
Довольно бар вы тешили,
Потешьте мужиков!
Эй! малой! сладкой водочки!
Наливки! чаю! полпива!
Цимлянского — живей!..»
1240 И море разливанное
Пойдет, щедрее барского
Ребяток угостят.
——————
Не ветры веют буйные,
Не мать-земля колышется —
Шумит, поет, ругается,
Качается, валяется,
Дерется и цалуется
У праздника народ!
Крестьянам показалося,
1250 Как вышли на пригорочек,
Что все село шатается,
Что даже церковь старую
С высокой колокольнею
Шатнуло раз-другой! —
Тут трезвому, что голому,
Неловко… Наши странники
Прошлись еще по площади
И к вечеру покинули
Бурливое село…
ДО
Глава III
Пьяная ночь
Не ригой, не амбарами,
Не кабакомъ, не мельницей,
Какъ часто на Руси,
Село кончалось низенькимъ
Бревенчатымъ строеніемъ,
Съ желѣзными рѣшоткаии
Въ окошкахъ небольшихъ.
За тѣмъ этапнымъ зданіемъ
Широкая дороженька,
Березками обставлена,
Открылась тутъ какъ тутъ.
По буднямъ малолюдная,
Печальная и тихая,
Не та она теперь!
По всей по той дороженькѣ
И по окольнымъ тропочкамъ,
Докуда глазъ хваталъ,
Ползли, лежали, ѣхали,
Барахталися пьяные,
И стономъ стонъ стоялъ!
Скрыпятъ телѣги грузныя,
И какъ телячьи головы,
Качаются, мотаются
Побѣдныя головушки
Уснувшихъ мужиковъ!
Народъ идетъ — и падаетъ,
Какъ будто изъ-за валиковъ
Картечью непріятели
Палятъ по мужикамъ!
Ночь тихая спускается,
Ужъ вышла въ небо темное
Луна; ужъ пишетъ грамоту
Господь червоннымъ золотомъ
По синему по бархату,
Ту грамоту мудреную,
Которой ни разумникамъ,
Ни глупымъ не прочесть.
Дорога стоголосая
Гудитъ! Чт́о море синее,
Смолкаетъ, подымается
Народная молва.
„А мы полтинникъ писарю:
Прошенье изготовили
Къ начальнику губерніи..."
— Эй! съ возу куль упалъ!
„Куда же ты, Оленушка?
Постой! еще дамъ пряничка,
Ты какъ блоха проворная,
Наѣлась — и упрыгнула,
Погладить не далась!"
— Добра ты, царска грамота,
Да не при насъ ты писана...
„Посторонись народъ!"
(Акцизные чиновники
Съ бубенчиками, съ бляхами
Съ базара пронеслись).
— А я къ тому теперича:
И вѣникъ дрянь, Иванъ Ильичъ
А погуляетъ по полу,
Куда какъ напылитъ!
„Избави Богъ, Парашенька,
Ты въ Питеръ не ходи!
Такіе есть чиновники,
Ты день у нихъ кухаркою,
А ночь у нихъ сударкою —
Такъ это наплевать!"
— „Куда ты скачешь, Савушка?"
(Кричитъ священникъ сотскому
Верхомъ, съ казенной бляхою).
— Въ Кузминское скачу
За становымъ. Оказія:
Тамъ впереди крестьянина
Убили... „Эхъ!... грѣхи!..."
— Худа ты стала, Дарьюшка!
„Не веретенце, другъ!
Вотъ т́о, чѣмъ больше вертится,
Пузатѣе становится,
А я какъ день-деньской..."
„Эй, парень, парень глупенькій,
Оборванной, паршивенькій,
Эй, полюби меня!
Меня простоволосую,
Хмѣльную бабу, старую,
Зааа-паааа-чканую!..."
Крестьяне наши трезвые,
Поглядывая, слушая,
Идутъ своимъ путемъ.
Средь самой средь дороженьки
Какой-то парень тихонькій
Большую яму выкопалъ:
— Чтб дѣлаешь ты тутъ?
„А хороню я матушку!"
— Дуракъ! какая матушка!
Гляди: поддёвку новую
Ты въ землю закопалъ!
Иди скорѣй, да хрюкаломъ
Въ канаву лягъ, воды испей!
Авось, соскочитъ дурь!
— „А ну, давай потянемся!"
Садятся два крестьянина,
Ногами упираются,
И жилятся и тужатся,
Крехтятъ — на скалкѣ тянутся,
Суставчики трещатъ!
На скалкѣ не понравилось:
„Давай теперь попробуемъ
Тянуться бородой!"
Когда порядкомъ бороды
Другъ дружкѣ поубавили,
Вцѣпились за скулы!
Пыхтятъ, краснѣютъ, корчатся,
Мычатъ, визжатъ, а тянутся!
— „Да будетъ вамъ, проклятые!"
Не разольешь водой!
Въ канавѣ бабы ссорятся,
Одна кричитъ: домой идти
Тошнѣе, чѣмъ на каторгу!
Другая: врешь, въ моемъ дому
Похуже твоего!
Мнѣ старшій зять ребро сломалъ,
Середній зять клубокъ укралъ,
Клубокъ плевокъ, да дѣло въ томъ —
Полтинникъ былъ замотанъ въ немъ,
А младшій зять все ножъ беретъ,
Того гляди убьетъ, убьетъ!...
— „Ну, полно, полно, миленькій!
Ну, не сердись!" За валикомъ
Неподалеку слышится:
„Я ничего... пойдемъ!"
Такая ночь бѣдовая!
Направо ли, налѣво ли
Съ дороги поглядишь:
Идутъ дружненько парочки,
Не къ той ли рощѣ правятся?
Та роща манитъ всякаго,
Въ той рощѣ голосистые
Соловушки поютъ...
Дорога многолюдная
Чт́о позже — безобразнѣе:
Все чаще попадаются
Избитые, ползущіе,
Лежащіе пластомъ.
Безъ ругани, какъ водится,.
Словечко не промолвится,
Шальная, непотребная
Слышнѣй всего она!
У кабаковъ смятеніе,
Подводы перепутались,
Испуганныя лошади
Безъ сѣдоковъ бѣгутъ;
Тутъ плачутъ дѣти малыя,
Тоскуютъ жены, матери:
Легко ли изъ питейнаго
Дозваться мужиковъ?...
У столбика дорожнаго
Знакомый голосъ слышится,
Подходятъ наши странники
И видятъ: Веретенниковъ
(Чт́о башмачки козловые
Вавилѣ подарилъ)
Бесѣдуетъ съ крестьянами.
Крестьяне открываются
Милягѣ по душѣ:
Похвалитъ Павелъ пѣсенку —
Пять разъ споютъ, записывай!
Понравится пословица —
Пословицу пиши!
Позаписавъ достаточно,
Сказалъ имъ Веретенниковъ:
„Умны крестьяне русскіе,
Одно не хорошо,
Что пьютъ до одуренія,
Во рвы, въ канавы валятся —
Обидно поглядѣть!"
Крестьяне рѣчь ту слушали,
Поддакивали барину.
Павлуша что-то
въ книжечку
Хотѣлъ уже писать,
Да выискался пьяненькій
Мужикъ, — онъ противъ барина
На животѣ лежалъ,
Въ глаза ему поглядывалъ,
Помалчивалъ, — да вдругъ
Какъ вскочитъ! Прямо къ барину —
Хвать карандашъ изъ рукъ!
„Постой, башка порожняя!
Шальныхъ вѣстей, безсовѣстныхъ
Про насъ не разноси!
Чему ты позавидовалъ!
Что веселится бѣдная
Крестьянская душа?
Пьемъ много мы по времени
А больше мы работаемъ,
Насъ пьяныхъ много видится,
А больше трезвыхъ насъ.
По деревнямъ ты хаживалъ?
Возьмемъ ведерко съ водкою,
Пойдемъ-ка по избамъ:
Въ одной, въ другой навалятся,
А въ третьей не притронутся —
У насъ на семью пьющую
Непьющая семья!
Не пьютъ, а также маются,
Ужъ лучше-бъ пили, глупые.
Да совѣсть такова...
Чудн́о смотрѣть, какъ ввалится
Въ такую избу трезвую
Мужицкая бѣда,
И не глядѣлъ бы!... Видывалъ
Въ страду деревни русскія?
Въ питейномъ. чтоль, народъ?
У насъ поля обширныя,
А не гораздо щедрыя,
Скажи-ка, чьей рукой
Съ весны они одѣнутся,
А осенью раздѣнутся?
Встрѣчалъ ты мужика
Послѣ работы вечеромъ?
На пожнѣ гору добрую
Поставилъ, съѣлъ съ горошину:
— Эй! богатырь! соломинкой
Сшибу, посторонись! —
„Сладка ѣда крестьянская,
Весь вѣкъ пила желѣзная
Жуетъ, а ѣсть не ѣстъ!
Да брюхо-то не зеркало,
Мы на ѣду не плачемся...
Работаешь одинъ,
А чуть работа кончена,
Гляди, стоятъ три дольщика...
А есть еще губитель-тать
Четвертый, злѣй татарина,
Такъ тотъ и не подѣлится,
Все слопаетъ одинъ!
У насъ присталъ третьеводни
Такой же баринъ плохонькій,
Какъ ты, изъ-подъ Москвы.
Записываетъ пѣсенки,
Скажи ему пословицу,
Загадку загани.
А былъ другой — допытывалъ,
На сколько въ день сработаешь.
По малу ли, по многу ли
Кусковъ пихаешь въ ротъ?
Иной угодья мѣряетъ,
Иной въ селеньи жителей
По пальцамъ перечтетъ;
А вотъ не сосчитали же,
По скольку въ лѣто каждое
Пожаръ пускаетъ на вѣтеръ
Крестьянскаго труда?...
„Нѣтъ мѣры хмѣлю русскому.
А горе наше мѣряли?
Работѣ мѣра есть?
Вино валитъ крестьянина,
А горе не валитъ его?
Работа не валитъ?
Мужикъ бѣды не мѣряетъ,
Со всякою справляется,
Какая ни приди.
Мужикъ, трудясь, не думаетъ,
Что силы надорветъ;
Такъ неужли надъ чаркою
Задуматься, что съ лишняго
Въ канаву угодишь?
А что глядѣть зазорно вамъ,
Какъ пьяные валяются,
Такъ погляди поди,
Какъ изъ болота волокомъ
Крестьяне сѣно мокрое
Скосивши волокутъ:
Гдѣ не пробраться лошади,
Гдѣ и безъ ноши пѣшему
Опасно перейти,
Тамъ рать-орда
крестьянская
По кочкамъ, по зажоринамъ
Ползкомъ-ползетъ съ плетюхами, —
Трещитъ крестьянскій пупъ!
„Подъ солнышкомъ безъ шапочекъ,
Въ поту, въ грязи по макушку,
Осокою изрѣзаны,
Болотнымъ гадомъ-мошкою
Изъѣденные въ кровь, —
Небось мы тутъ красивѣе?
„Жалѣть — жалѣй умѣючи,
На мѣрочку господскую
Крестьянина не мѣрь!
Не бѣлоручки нѣжные,
А люди мы великіе
Въ работѣ и въ гульбѣ!...
„У каждаго крестьянина
Душа, чт́о туча черная —
Гнѣвна, грозна — и надо бы
Громамъ гремѣть оттудова,
Кровавымъ лить дождямъ,
А все виномъ кончается.
Пошла по жиламъ чарочка —
И разсмѣялась добрая
Крестьянская душа!
Не горевать тутъ надобно,
Гляди кругомъ, — возрадуйся!
Ай парни, ай молодушки,
Умѣютъ погулять!
Повымахали косточки,
Повымотали душеньку,
А удаль молодецкую
Про случай сберегли!..."
Мужикъ стоялъ на валикѣ,
Притопывалъ лаптишками
И, помолчавъ минуточку,
Прибавилъ громкимъ голосомъ,
Любуясь на веселую,
Ревущую толпу:
„Эй! царство ты мужицкое,
Безшапочное, пьяное,
Шуми — вольнѣй шуми!..."
— Какъ звать тебя, старинушка?
Я А что? запишешь въ книжечку?
Пожалуй, нужды нѣтъ!
Пиши: „Въ деревнѣ Босовѣ
Якимъ Нагой живетъ,
Онъ до смерти работаешь
До полусмерти пъетъ!.."
Крестьяне разсмѣялися
И разсказали барину,
Каковъ мужикъ Якимъ.
Якимъ старикъ убогонькій,
Живалъ когда-то въ Питерѣ,
Да угодилъ въ тюрьму:
Съ купцомъ тягаться вздумалось!
Какъ липочка ободранный,
Вернулся онъ на родину
И за соху взялся.
Съ тѣхъ поръ лѣтъ тридцать жарится
На полосѣ подъ солнышкомъ,
Подъ бороной спасается
Отъ частаго дождя,
Живетъ — съ сохою возится,
А смерть придетъ Якимушкѣ —
Какъ комъ земли отвалится,
Что на сохѣ присохъ...
Съ нимъ случай былъ: картиночекъ
Онъ сыну накупилъ,
Развѣшалъ ихъ по стѣночкамъ
И самъ не меньше мальчика
Любилъ на нихъ глядѣть.
Пришла немилость Божія
Деревня загорѣлася —
А было у Якимушки
За цѣлый вѣкъ накоплено
Цѣлковыхъ тридцать пять.
Скорѣй бы взять цѣлковые,
А онъ сперва картиночки
Сталъ со стѣны срывать;
Жена его тѣмъ временемъ
Съ иконами возилася,
А тутъ изба и рухнула —
Такъ оплошалъ Якимъ!
Слились въ комокъ цѣлковики,
За тотъ комокъ даютъ ему
Одиннадцать рублей...
„Ой, братъ Якимъ! не дешево
Картинки обошлись!
За то и въ избу новую
Повѣсилъ ихъ; небось?"
— Повѣсилъ — есть и новыя,
Сказалъ Якимъ — и смолкъ.
Вглядѣлся баринъ въ пахаря:
Грудь впалая; какъ вдавленный
Животъ; у глазъ, у рта
Излучины, какъ трещины
На высохшей землѣ;
И самъ на землю-матушку
Похожъ онъ: шея бурая,
Какъ пластъ, сохой отрѣзанный,
Кирпичное лицо,
Рука — кора древесная,
А волосы — песокъ.
Крестьяне какъ замѣтили,
Что не обидны барину
Якимовы слова,
И сами согласилися
Съ Якимомъ: „Слово вѣрное:
Намъ подобаетъ пить!
Пьемъ — значить, силу чувствуемъ!
Придетъ печаль великая,
Какъ перестанемъ нить!...
Работа не свалила бы,
Бѣда не одолѣла бы,
Насъ хмѣль не одолитъ!
Не такъ ли?
„Да, Богъ милостивъ!"
— Ну, выпей съ нами чарочку!
Достали водки, выпили.
Якиму Веретенниковъ
Два шкалика поднесъ.
„Ай, баринъ! не прогнѣвался,
Разумная головушка!
(Сказалъ ему Якимъ):
Разумной-то головушкѣ
Какъ не понять крестьянина?
А свиньи ходятъ по земи —
Не видятъ неба вѣкъ!..."
Вдругъ пѣсня хоромъ грянула
Удалая, согласная:
Десятка три молодчиковъ,
Хмѣльненьки, а не валятся,
Идутъ рядкомъ, поютъ,
Поютъ про Волгуматушку,
Про удаль молодецкую,
Про дѣвичью красу.
Притихла вся дороженька,
Одна та пѣсня складная
Широко, вольно катится,
Какъ рожь подъ вѣтромъ стелется,
По сердцу по крестьянскому
Идетъ огнемъ-тоской!...
Подъ пѣсню ту удалую
Раздумалась, расплакалась
Молодушка одна:
„Мой вѣкъ — чт́о день безъ солнышка,
„Мой вѣкъ — чт́о ночь безъ мѣсяца,
„А я млада-младешенька,
„Чт́о борзый конь на привязи,
„Чт́о ласточка безъ крылъ!
„Мой старый мужъ, ревнивый мужъ
„Напился пьянъ, храп́омъ храпитъ,„
Меня младу-младешеньку
И сонный сторожить!"
Такъ плакалась молодушка
Да съ возу вдругъ и спрыгнула!
„Куда?" кричитъ ревнивый мужъ,
Привсталъ — и бабу за косу
Какъ рѣдьку за вихоръ!
Ой! ночька, ночька пьяная!
Не свѣтлая, а звѣздная,
Не жаркая, а съ ласковымъ
Весеннимъ вѣтеркомъ!
И нашимъ добрымъ молодцамъ
Ты даромъ не прошла!
Сгрустнулось имъ по женушкамъ,
Оно и правда: съ женушкой
Теперь бы веселѣй!
Иванъ кричитъ: „я спать хочу",
А Марьюшка: „и я съ тобой!"
Иванъ кричитъ: „постель узка."
А Марьюшка: „уляжемся!"
Иванъ кричитъ: „ой, холодно!"
А Марьюшка: „угрѣемся!"
Какъ вспомнили ту пѣсенку,
Безъ слова — согласилися
Ларецъ свой попытать.
Одна, зачѣмъ, Богъ вѣдаетъ,
Межъ полемъ и дорогою
Густая липа выросла.
Подъ ней присѣли странники
И осторожно молвили:
„Эй! скатерть самобранная,
Попотчуй мужиковъ!"
И скатерть развернулася,
Откудова ни взялися
Двѣ дюжія руки:
Ведро вина поставили,
Горой наклали хлѣбушка
И спрятались опять.
Крестьяне подкрѣпилися,
Романъ за караульнаго
Остался у ведра,
А прочіе вмѣшалися
Въ толпу — искать счастливаго:
Имъ крѣпко захотѣлося
Скорѣй попасть домой...
Глава III. Пьяна ночь
КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава III
ПЬЯНАЯ НОЧЬ
Не ригой, не амбарами,
Не кабаком, не мельницей,
Как часто на Руси,
Село кончалось низеньким
Бревенчатым строением
С железными решетками
В окошках небольших.
За тем этапным зданием
Широкая дороженька,
Березками обставлена,
1270 Открылась тут как тут.
По будням малолюдная,
Печальная и тихая,
Не та она теперь!
По всей по той дороженьке
И по окольным тропочкам,
Докуда глаз хватал,
Ползли, лежали, ехали,
Барахталися пьяные
И стоном стон стоял!
1280 Скрыпят телеги грузные,
И, как телячьи головы,
Качаются, мотаются
Победные головушки
Уснувших мужиков!
Народ идет — и падает,
Как будто из-за валиков
Картечью неприятели
Палят по мужикам!
Ночь тихая спускается,
1290 Уж вышла в небо темное
Луна, уж пишет грамоту
Господь червонным золотом
По синему по бархату,
Ту грамоту мудреную,
Которой ни разумникам,
Ни глупым не прочесть.
Дорога стоголосая
Гудит! Что море синее,
Смолкает, подымается
1300 Народная молва.
«А мы полтинник писарю:
Прошенье изготовили
К начальнику губернии…»
«Эй! с возу куль упал!»
«Куда же ты, Оленушка?
Постой! еще дам пряничка,
Ты, как блоха проворная,
Наелась — и упрыгнула,
Погладить не далась!»
1310 «Добра ты, царска грамота,
Да не при нас ты писана…»
«Посторонись, народ!»
(Акцизные чиновники
С бубенчиками, с бляхами
С базара пронеслись.)
«А я к тому теперича:
И веник дрянь, Иван Ильич,
А погуляет по полу,
Куда как напылит!»
1320 «Избави бог, Парашенька,
Ты в Питер не ходи!
Такие есть чиновники,
Ты день у них кухаркою,
А ночь у них сударкою —
Так это наплевать!»
«Куда ты скачешь, Саввушка?»
(Кричит священник сотскому
Верхом, с казенной бляхою.)
— В Кузьминское скачу
1330 За становым. Оказия:
Там впереди крестьянина
Убили…— «Эх!.. грехи!..»
«Худа ты стала, Дарьюшка!»
— Не веретенце, друг!
Вот то, чем больше вертится.
Пузатее становится,
А я как день-деньской…—
«Эй, парень, парень глупенькой,
Оборванной, паршивенькой,
1340 Эй, полюби меня!
Меня, простоволосую,
Хмельную бабу, старую,
Зааа-паааа-чканную!..»
——————
Крестьяне наши трезвые,
Поглядывая, слушая,
Идут своим путем.
Средь самой средь дороженьки
Какой-то парень тихонький
Большую яму выкопал.
1350 «Что делаешь ты тут?»
— А хороню я матушку!—
«Дурак! какая матушка!
Гляди: поддевку новую
Ты в землю закопал!
Иди скорей да хрюкалом
В канаву ляг, воды испей!
Авось соскочит дурь!»
«А ну, давай потянемся!»
Садятся два крестьянина,
1360 Ногами упираются,
И жилятся, и тужатся,
Кряхтят — на скалке тянутся,
Суставчики трещат!
На скалке не понравилось:
«Давай теперь попробуем
Тянуться бородой!»
Когда порядком бороды
Друг дружке поубавили,
Вцепились за скулы!
1370 Пыхтят, краснеют, корчатся,
Мычат, визжат, а тянутся!
«Да будет вам, проклятые!»
Не разольешь водой!
В канаве бабы ссорятся,
Одна кричит: «Домой идти
Тошнее, чем на каторгу!»
Другая:— Врешь, в моем дому
Похуже твоего!
Мне старший зять ребро сломал,
1380 Середний зять клубок украл,
Клубок плевок, да дело в том —
Полтинник был замотан в нем,
А младший зять всё нож берет,
Того гляди убьет, убьет!..—
«Ну, полно, полно, миленькой!
Ну, не сердись! — за валиком
Неподалеку слышится,—
Я ничего… пойдем!»
Такая ночь бедовая!
1390 Направо ли, налево ли
С дороги поглядишь:
Идут дружненько парочки,
Не к той ли роще правятся?
Та роща манит всякого,
В той роще голосистые
Соловушки поют…
Дорога многолюдная
Что позже — безобразнее:
Всё чаще попадаются
1400 Избитые, ползущие,
Лежащие пластом.
Без ругани, как водится,
Словечко не промолвится,
Шальная, непотребная,
Слышней всего она!
У кабаков смятение,
Подводы перепутались,
Испуганные лошади
Без седоков бегут;
1410 Тут плачут дети малые,
Тоскуют жены, матери:
Легко ли из питейного
Дозваться мужиков?..
У столбика дорожного
Знакомый голос слышится,
Подходят наши странники
И видят: Веретенников
(Что башмачки козловые
Вавиле подарил)
1420 Беседует с крестьянами.
Крестьяне открываются
Миляге по душе:
Похвалит Павел песенку —
Пять раз споют, записывай!
Понравится пословица —
Пословицу пиши!
Позаписав достаточно,
Сказал им Веретенников:
«Умны крестьяне русские,
1430 Одно нехорошо,
Что пьют до одурения,
Во рвы, в канавы валятся —
Обидно поглядеть!»
Крестьяне речь ту слушали,
Поддакивали барину.
Павлуша что-то в книжечку
Хотел уже писать.
Да выискался пьяненький
Мужик,— он против барина
1440 На животе лежал,
В глаза ему поглядывал,
Помалчивал — да вдруг
Как вскочит! Прямо к барину —
Хвать карандаш из рук!
— Постой, башка порожняя!
Шальных вестей, бессовестных
Про нас не разноси!
Чему ты позавидовал!
Что веселится бедная
1450 Крестьянская душа?
Пьем много мы по времени,
А больше мы работаем.
Нас пьяных много видится,
А больше трезвых нас.
По деревням ты хаживал?
Возьмем ведерко с водкою,
Пойдем-ка по избам:
В одной, в другой навалятся,
А в третьей не притронутся —
1460 У нас на семью пьющую
Непьющая семья!
Не пьют, а также маются,
Уж лучше б пили, глупые,
Да совесть такова…
Чудно смотреть, как ввалится
В такую избу трезвую
Мужицкая беда,—
И не глядел бы!.. Видывал
В страду деревни русские?
1470 В питейном, что ль, народ?
У нас поля обширные,
А не гораздо щедрые,
Скажи-ка, чьей рукой
С весны они оденутся,
А осенью разденутся?
Встречал ты мужика
После работы вечером?
На пожне гору добрую
Поставил, съел с горошину:
1480 «Эй! богатырь! соломинкой
Сшибу, посторонись!»
Сладка еда крестьянская,
Весь век пила железная
Жует, а есть не ест!
Да брюхо-то не зеркало,—
Мы на еду не плачемся…
Работаешь один,
А чуть работа кончена,
Гляди, стоят три дольщика:
1490 Бог, царь и господин!
А есть еще губитель-тать
Четвертый, злей татарина,
Так тот и не поделится,
Все слопает один!
У нас пристал третьеводни
Такой же барин плохонькой,
Как ты, из-под Москвы.
Записывает песенки,
Скажи ему пословицу,
1500 Загадку загани.
А был другой — допытывал,
На сколько в день сработаешь,
По малу ли, по многу ли
Кусков пихаешь в рот?
Иной угодья меряет,
Иной в селенье жителей
По пальцам перечтет,
А вот не сосчитали же,
По скольку в лето каждое
1510 Пожар пускает на ветер
Крестьянского труда?..
Нет меры хмелю русскому.
А горе наше меряли?
Работе мера есть?
Вино валит крестьянина,
А горе не валит его?
Работа не валит?
Мужик беды не меряет,
Со всякою справляется,
1520 Какая ни приди.
Мужик, трудясь, не думает,
Что силы надорвет,
Так неужли над чаркою
Задуматься, что с лишнего
В канаву угодишь?
А что глядеть зазорно вам,
Как пьяные валяются,
Так погляди поди,
Как из болота волоком
1530 Крестьяне сено мокрое,
Скосивши, волокут:
Где не пробраться лошади,
Где и без ноши пешему
Опасно перейти,
Там рать-орда крестьянская
По кочкам, по зажоринам
Ползком ползет с плетюхами,—
Трещит крестьянский пуп!
Под солнышком без шапочек,
1540 В поту, в грязи по макушку,
Осокою изрезаны,
Болотным гадом-мошкою
Изъеденные в кровь,—
Небось мы тут красивее?
Жалеть — жалей умеючи,
На мерочку господскую
Крестьянина не мерь!
Не белоручки нежные,
А люди мы великие
1550 В работе и в гульбе!..
У каждого крестьянина
Душа что туча черная —
Гневна, грозна — и надо бы
Громам греметь оттудова,
Кровавым лить дождям,
А всё вином кончается.
Пошла по жилам чарочка —
И рассмеялась добрая
Крестьянская душа!
1560 Не горевать тут надобно,
Гляди кругом — возрадуйся!
Ай парни, ай молодушки,
Умеют погулять!
Повымахали косточки,
Повымотали душеньку,
А удаль молодецкую
Про случай сберегли!..—
Мужик стоял на валике,
Притопывал лаптишками
1570 И, помолчав минуточку,
Прибавил громким голосом,
Любуясь на веселую,
Ревущую толпу:
— Эй! царство ты мужицкое,
Бесшапочное, пьяное,
Шуми — вольней шуми!..—
«Как звать тебя, старинушка?»
— А что? запишешь в книжечку?
Пожалуй, нужды нет!
1580 Пиши: «В деревне Босове
Яким Нагой живет,
Он до смерти работает,
До полусмерти пьет!..»—
Крестьяне рассмеялися
И рассказали барину,
Каков мужик Яким.
Яким, старик убогонький,
Живал когда-то в Питере,
Да угодил в тюрьму:
1590 С купцом тягаться вздумалось!
Как липочка ободранный,
Вернулся он на родину
И за соху взялся.
С тех пор лет тридцать жарится
На полосе под солнышком,
Под бороной спасается
От частого дождя,
Живет — с сохою возится,
А смерть придет Якимушке —
1600 Как ком земли отвалится,
Что на сохе присох…
С ним случай был: картиночек
Он сыну накупил,
Развешал их по стеночкам
И сам не меньше мальчика
Любил на них глядеть.
Пришла немилость божия,
Деревня загорелася —
А было у Якимушки
1610 За целый век накоплено
Целковых тридцать пять.
Скорей бы взять целковые,
А он сперва картиночки
Стал со стены срывать;
Жена его тем временем
С иконами возилася,
А тут изба и рухнула —
Так оплошал Яким!
Слились в комок целковики,
1620 За тот комок дают ему
Одиннадцать рублей…
«Ой брат Яким! недешево
Картинки обошлись!
Зато и в избу новую
Повесил их небось?»
— Повесил — есть и новые,—
Сказал Яким — и смолк.
Вгляделся барин в пахаря:
Грудь впалая; как вдавленный
1630 Живот; у глаз, у рта
Излучины, как трещины
На высохшей земле;
И сам на землю-матушку
Похож он: шея бурая,
Как пласт, сохой отрезанный,
Кирпичное лицо,
Рука — кора древесная,
А волосы — песок.
Крестьяне, как заметили,
1640 Что не обидны барину
Якимовы слова,
И сами согласилися
С Якимом:— Слово верное:
Нам подобает пить!
Пьем — значит, силу чувствуем!
Придет печаль великая,
Как перестанем пить!..
Работа не свалила бы,
Беда не одолела бы,
1650 Нас хмель не одолит!
Не так ли? —
Не так ли? —«Да, бог милостив!»
— Ну, выпей с нами чарочку! —
Достали водки, выпили.
Якиму Веретенников
Два шкалика поднес.
— Ай барин! не прогневался,
Разумная головушка!
(Сказал ему Яким.)
Разумной-то головушке
1660 Как не понять крестьянина?
А свиньи ходят по́ земи —
Не видят неба век!..—
Вдруг песня хором грянула
Удалая, согласная:
Десятка три молодчиков,
Хмельненьки, а не валятся,
Идут рядком, поют,
Поют про Волгу-матушку,
Про удаль молодецкую,
1670 Про девичью красу.
Притихла вся дороженька,
Одна та песня складная
Широко, вольно катится,
Как рожь под ветром стелется,
По сердцу по крестьянскому
Идет огнем-тоской!..
Под песню ту удалую
Раздумалась, расплакалась
Молодушка одна:
1680 «Мой век — что день без солнышка,
Мой век — что ночь без месяца,
А я, млада-младешенька,
Что борзый конь на привязи,
Что ласточка без крыл!
Мой старый муж, ревнивый муж,
Напился пьян, храпом храпит,
Меня, младу-младешеньку,
И сонный сторожит!»
Так плакалась молодушка
1690 Да с возу вдруг и спрыгнула!
«Куда?» — кричит ревнивый муж,
Привстал — и бабу за косу,
Как редьку за вихор!
Ой! ночка, ночка пьяная!
Не светлая, а звездная,
Не жаркая, а с ласковым
Весенним ветерком!
И нашим добрым молодцам
Ты даром не прошла!
1700 Сгрустнулось им по женушкам,
Оно и правда: с женушкой
Теперь бы веселей!
Иван кричит: «Я спать хочу»,
А Марьюшка:— И я с тобой! —
Иван кричит: «Постель узка»,
А Марьюшка:— Уляжемся! —
Иван кричит: «Ой, холодно»,
А Марьюшка:— Угреемся! —
Как вспомнили ту песенку,
1710 Без слова — согласилися
Ларец свой попытать.
Одна, зачем бог ведает,
Меж полем и дорогою
Густая липа выросла.
Под ней присели странники
И осторожно молвили:
«Эй! скатерть самобранная,
Попотчуй мужиков!»
И скатерть развернулася,
1720 Откудова ни взялися
Две дюжие руки:
Ведро вина поставили,
Горой наклали хлебушка
И спрятались опять.
Крестьяне подкрепилися,
Роман за караульного
Остался у ведра,
А прочие вмешалися
В толпу — искать счастливого:
1730 Им крепко захотелося
Скорей попасть домой…
ДО
Глава IV
Счастливые
Въ толпѣ горластой, праздничной
Похаживали странники,
Прокликивали кличь:
„Эй! нѣтъ-ли
гдѣ счастливаго?
Явись! Коли окажется,
Что счастливо живешь,
У насъ ведро готовое:
Пей даромъ сколько вздумаешь —
На славу угостимъ!..."
Такимъ рѣчамъ неслыханнымъ
Смѣялись люди трезвые,
А пьяные, да умные
Чуть не плевали въ бороду
Ретивымъ крикунамъ.
Однако, и охотниковъ
Хлѣбнуть вина безплатнаго
Достаточно нашлось.
Когда вернулись странники
Подъ липу, кличъ прокликавши,
Ихъ обступилъ народъ.
Пришелъ дьячокъ уволенный,
Тощ́ой, какъ спичка сѣрная,
И лясы распустилъ,
Что счастіе не въ пажитяхъ,
Не въ соболяхъ, не въ золотѣ,
Не въ дорогихъ камняхъ.
— А въ чемъ же?
„Въ благодушествѣ?
Предѣлы есть владѣніямъ
Господъ, вельможъ, царей земныхъ,
А мудраго владѣніе —
Весь вертоградъ Христовъ!
Коль обогрѣетъ солнышко
Да пропущу косушечку,
Такъ вотъ и счастливъ я!"
— А гдѣ возьмешь косушечку?
„Да вы же дать сулилися..."
— Проваливай! шалишь!...
Пришла старуха старая,
Рябая, одноглазая
И объявила, кланяясь,
Что счастлива она:
Что у нея по осени
Родилось рѣпъ до тысячи
На небольшой грядѣ.
„Такая рѣпа крупная.
Такая рѣпа вкусная,
А вся гряда — сажени три,
А въ поперечь — аршинъ!"
Надъ бабой посмѣялися,
А водки капли не дали:
„Ты дома выпей, старая,
Той рѣпой закуси!"
Пришелъ солдатъ съ медалями
Чуть живъ, а выпить хочется:
„Я счастливъ!" говоритъ.
— Ну, открывай, старинушка,
Въ чемъ счастіе солдатское?
Да не таись, смотри!
„А въ томъ, во-первыхъ, счастіе,
Что въ двадцати сраженіяхъ
Я былъ, а не убитъ!
А вовторыхъ, важнѣй того,
Я и во время мирное
Ходилъ ни сытъ, ни голоденъ,
А смерти не дался!
А въ-третьихъ — за провинности,
Великія и малыя,
Нещадно битъ я палками,
А хоть пощупай — живъ!"
— На! выпивай, служивенькій!
Съ тобой и спорить нечего:
Ты счастливъ — слова нѣтъ!
Пришелъ съ тяжелымъ молотомъ,
Каменотесъ олончанинъ,
Плечистый, молодой:
„И я живу — не жалуюсь",
Сказалъ онъ: „съ женкой, съ матушкой
Не знаемъ мы нужды!"
— Да въ чемъ же ваше счастіе?
И А вотъ гляди (и молотомъ,
Какъ перышкомъ, махнулъ):
Коли проснусь до солнышка
Да разогнусь о полночи,
Такъ гору сокрушу!
Случалось, не похвастаю,
Щебенки наколачивать
Въ день на пять серебромъ!"
Пахомъ приподнялъ „счастіе"
И, крякнувши порядочно,
Работнику поднесъ:
— Ну, вѣско! а не будетъ ли
Носиться съ этимъ счастіемъ
Подъ старость тяжело?...
„Смотри, не хвастай силою,
Сказалъ мужикъ съ одышкою,
Разслабленный, худой
(Носъ вострый, какъ у мертваго,
Какъ грабли руки тощія,
Какъ спицы ноги длинныя,
Не человѣкъ комаръ).
Я былъ — не хуже каменыцикъ
Да тоже хвасталъ силою,
Вотъ Богъ и наказалъ!
Смекнулъ подрядчикъ, бестія,
Что простоватъ дѣтинушка,
Учалъ меня хвалить,
А я-то съ дуру радуюсь,
За четверыхъ работаю!
Однажды ношу добрую
Наклалъ я кирпичей;
А тутъ его, проклятаго,
И нанеси нелегкая;
„Что это? говоритъ,
„Не узнаю Трофима я!
„Идти съ такою ношею
„Не стыдно молодцу?"
— А коли мало кажется,
Прибавь рукой хозяйскою!
Сказалъ я, осердясь.
Ну, съ полчаса, я думаю,
Я ждалъ, а онъ подкладывалъ,
И подложилъ, подлецъ!
Самъ слышу — тяга страшная,
Да не хотѣлось пятиться.
И внесъ ту ношу чортову
Я во второй этажъ!
Глядитъ подрядчикЪ, дивится,
Кричитъ, подлецъ, оттудова:
„Ай, молодецъ, Трофимъ!
Не знаешь самъ, что сдѣлалъ ты:
Ты снесъ одинъ по крайности
Четырнадцать пудовъ!"
Ой, знаю! сердце молотомъ
Стучитъ въ груди, кровавые
Въ глазахъ круги стоятъ,
Спина какъ-будто треснула...
Дрожатъ, ослабли ноженьки.
Зачахъ я съ той поры!...
Налей, братъ, полстаканчика!"
— Налить? да гдѣ-жъ тутъ счастіе?
Мы подчуемъ счастливаго,
А ты что разсказалъ!
„Дослушай! будетъ счастіе!"
— Да въ чемъ же, говори!
„А вотъ въ чемъ. Мнѣ на родинѣ,
Какъ всякому крестьянину,
Хотѣлось умереть.
Изъ Питера, разслабленный,
Шальной, почти безъ памяти
Я на машину сѣлъ,
Ну, вотъ мы и поѣхали.
Въ вагонѣ, лихорадочныхъ,
Горячечныхъ работничковъ
Насъ много собралось;
Всѣмъ одного желалося,
Какъ мнѣ, попасть на родину,
Чтобъ дома помереть.
Однако, нужно счастіе
И тутъ: мы лѣтомъ ѣхали;
Въ жарищѣ, въ духотѣ,
У многихъ помутилися
Въ конецъ больныя головы,
Въ вагонѣ адъ пошелъ:
Тотъ стонетъ, тотъ катается,
Какъ оглашенный, по полу,
Тотъ бредитъ женкой, матушкой.
Ну, на ближайшей станціи
Такого и долой!
Глядѣлъ я на товарищей,
Самъ весь горѣлъ, подумывалъ —
Не сдобровать и мнѣ.
Въ глазахъ кружки багровые,
И все мнѣ, братецъ, чудится,
Что рѣжутъ пѣуновъ
(Мы тоже пѣунятяики:
Случалось въ годъ откармливать
До тысячи зобовъ).
Гдѣ вспомнились, проклятые!
Ужъ я молиться пробовалъ,
Нѣтъ! все съ ума нейдутъ!
Повѣршпь ли? вся партія
Передо-мной трепещется!
Гортани перерѣзаны,
Кровь хлещетъ, а поютъ!
А я съ ножомъ: „Да полно вамъ!"
Ужъ какъ Господь помиловалъ,
Что я не закричалъ?
Сижу, крѣплюсь... по счастію
День кончился, а къ вечеру
Похолодало, — сжалился
Надъ сиротами Богъ!
Ну, такъ мы и доѣхали
И я добрелъ ва родину,
А здѣсь, по божьей милости,
И легче стало мнѣ..."
—Чего вы тутъ расхвастались
Своимъ мужицкимъ счастіемъ?
Кричитъ, разбитый на ноги,
Дворовый человѣкъ:
А вы меня попотчуйте:
Я счастливъ, видитъ Богъ!
У перваго боярина,
У князя Переметьева
Я. былъ любимый рабъ.
Жена — раба любимая,
А дочка вмѣстѣ съ барышней
Училась и французскому
И всякимъ языкамъ,
Садиться позволялось ей
Въ присутствіи княжны...
Ой! какъ кольнуло!... батюшки!...
(И началъ ногу правую
Ладонями тереть).
Крестьяне разсмѣялися.
— Чего смѣетесь, глупые!
Озлившись неожиданно,
Дворовый закричалъ:
Я боленъ, а сказать ли вамъ,
О чемъ молюсь я Господу,
Вставая и ложась?
Молюсь: „Оставь мнѣ, Господи,
Болѣзнь мою почетную,
По ней я дворянинъ!"
Не вашей подлой хворостью,
Не хрипотой, не грыжею —
Болѣзнью благородною,
Какая только водится
У первыхъ лицъ въ имперіи,
Я боленъ, мужичьё!
Подагрой именуется!
Чтобъ получить ее —
Шампанское, бургонское,
Токайское, венгерское
Лѣтъ тридцать надо пить...
За стуломъ у свѣтлѣйшаго
У князя Переметьева
Я сорокъ лѣтъ стоялъ,
Съ французскимъ лучшимъ трюфелемъ
Тарелки я лизалъ,
Напитки иностранные
Изъ рюмокъ допивалъ...
Ну, наливай!
— Проваливай!
У насъ вино мужицкое,
Простое, не заморское —
Не по твоимъ губамъ!
Желтоволосый, сгорбленный
Подкрался робко къ странникамъ
Крестьянинъ-бѣлоруссъ,
Туда же къ водкѣ тянется:
„Налей и мнѣ маненичко,
Я счастливъ! " говорить.
— А ты не лѣзь съ ручищами!
Докладывай, доказывай
Сперва, чѣмъ счастливъ ты?
„А счастье наше — въ хлѣбушкѣ:
Я дома въ Бѣлоруссіи
Съ мякиною, съ кострикою
Ячменный хлѣбъ жевалъ,
Бывало, вопишь голосомъ,
Какъ роженица корчишься,
Какъ схватитъ животы.
А нынѣ, милость Божія! —
Досыта у Губонина
Даютъ ржанаго хлѣбушка,
Жую — не нажуюсь! "
Пришелъ какой-то пасмурный
Мужикъ съ скулой свороченной,
Направо все глядитъ:
„Хожу я за медвѣдями
И счастье мнѣ великое:
Троихъ моихъ товарищей
Сломали мишуки,
А я живу, Богъ милостивъ!"
— А нука, влѣво глянь?
Не глянулъ, какъ ни пробовалъ,
Какія рожи страшныя
Ни корчилъ мужичокъ:
„Свернула мнѣ медвѣдица
Маненичко скулу!"
— А ты съ другой помѣряйся,
Подставь ей щеку правую —
Поправить... — Посмѣялися,
Однако поднесли.
Оборванные нищіе,
Послышавъ запахъ пѣннаго,
И тѣ пришли доказывать,
Какъ счастливы они:
„Насъ у порога лавочникъ
Встрѣчаетъ подаяніемъ,
А въ домъ войдемъ, такъ изъ дому
Проводятъ до воротъ...
Чуть запоемъ мы пѣсенку,
Бѣжитъ къ окну хозяюшка
Съ краюхою, съ ножомъ,
А мы-то заливаемся:
„Давать давай — весь каравай,
Не мнется и не крошится,
Тебѣ скорѣй, а намъ спорѣй..."
Смекнули наши странники,
Что даромъ водку тратили.
Да кстати и ведерочку
Конецъ. „Ну, будетъ съ васъ!
Эй, счастіе мужицкое!
Дырявое съ заплатами,
Горбатое съ мозолями,
Проваливай домой!"
„А вамъ бы, други милые,
Спросить Ермилу Гирина",
Сказалъ, подсѣвши къ странникамъ,
Деревни Дымоглотова
Крестьянинъ Федосей:
„Коли Ермилъ не выручитъ,
Счастливцемъ не объявится,
Такъ и шататься н́ечего..."
— А кто такой Ермилъ?
Князь, чт́о ли, графъ сіятельный?
„Не князь, не графъ сіятельный,
А просто онъ — мужикъ!"
— Ты говори толковѣе,
Садись, а мы послушаемъ,
Какой такой Ермилъ?
„А вотъ какой: сиротскую
Держалъ Ермило мельницу
На Унжѣ. По суду
Продать рѣшили мельницу.
Пришелъ Ермило съ прочими:
Въ палату на торги.
Пустые покупатели
Скоренько отвалилися,
Одинъ купецъ Алтынниковъ
Съ Ермиломъ въ бой встуаилЪ;.
Не отстаетъ, торгуется,
Наноситъ по копѣечкѣ.
Ермило, какъ разсердится —
Хвать съразу пять рублей!
Купецъ опять копѣечку,
Пошло у нихъ сраженіе:
Купецъ его копѣйкою,
А тотъ его рублемъ!
Не устоялъ Алтынниковъ!
Да вышла тутъ оказія:
Тотчасъ же стали требовать
Задатковъ третью часть,
А третья часть — до тысячи.
Съ Ермиломъ денегъ не было
Ужъ самъ ли онъ сплошалъ,
Схитрили ли подъячіе,
А дѣло вышло дрянь!
Повеселѣлъ Алтынниковъ:
„Моя, выходитъ, мельница!
— „Нѣтъ!" говоритъ Ермилъ,
Подходитъ къ предсѣдателю:
„Нельзя-ли вашей милости
Помѣшкать полчаса?"
— Чт́о въ полчаса ты сдѣлаешь?
„Я деньги принесу!"
— А гдѣ найдешь? Въ умѣ ли ты?
Верстъ тридцать-пять
до мельницы,
А черезъ часъ присутствію
Конецъ, любезный мой!
„Такъ полчаса позволите?"
— Пожалуй, часъ промѣшкаемъ! —
Пошелъ Ермилъ; подъячіе
Съ купцомъ переглянулися,
Смѣются, подлецы!
На площадь на торговую
Пришелъ Ермило (въ городѣ
Тотъ день базарный былъ),
Сталъ на возъ, видимъ: крестится,.
На всѣ четыре стороны
Поклонъ, — и громкимъ голосомъ
Кричитъ: „Эй, люди добрые!
Притихните, послушайте,
Я слово вамъ скажу!"
Притихла площадь людная,
И тутъ Ермилъ про мельницу
Народу разсказалъ:
„Давно купецъ Алтынниковъ
Присватывался къ мельнипѣ,
Да не плошалъ и я;
Разъ пять справлялся въ городѣ,,
Сказали: съ переторжкою
Назначены торги.
Безъ дѣла, сами знаете,
Возить казну крестьянину
Проселкомъ не рука:
Пріѣхалъ я безъ грошика,
Анъ глядь — они спроворили
Безъ переторжки торгъ!
Схитрили души подлыя,
Да и смѣются нехристи:
„Что часомъ ты подѣлаешь?
Гдѣ денегъ ты найдешь?"
Авось, найду, Богъ мнлостивъ!
Хитры, сильны подъячіе,
А міръ ихъ посильнѣй,
Богатъ купецъ Алтынниеовъ,
А все не устоять ему
Противъ мірской казны —
Ее, какъ рыбу изъ моря,
Вѣка ловить не выловить.
Ну, братцы! видитъ Богъ
Раздѣлаюсь въ ту пятницу!
Не дорога мнѣ медьнаца,
Обида велика!
Коли Ермила знаете,
Коли Ермилу вѣрите,
Такъ выручайте, чт́о-ль!..."
И чудо сотворилося —
На всей базарной площади
У каждаго крестьянина.
Какъ вѣтромъ, полу лѣвую
Заворотило вдругъ!
Крестьянство раскошелилось,
Несутъ Ермилу денежки,
Даютъ, кто чѣмъ богатъ.
Ермило парень грамотный
Да некогда записывать,
Успѣй пересчитать!
Наклали шляпу полную
Цѣлковиковъ, лабанчиковъ,
Прожженой, битой, трепаной
Крестьянской ассигнаціи.
Ермило бралъ — не брезговалъ
И мѣднымъ пятакомъ.
Еще бы сталъ онъ брезговать.
Когда тутъ попадалася
Иная гривна мѣдная
Дороже ста рублей!
Ужъ сумма вся исполнилась,
А щедрота народная
Росла: „бери, Ермилъ Ильичъ,
Отдашь, не пропадетъ!"
Ермилъ народу кланялся
На всѣ четыре стороны,
Въ палату шелъ со шляпою,
Зажавши въ ней казну.
Сдивилися подъячіе,
Позеленѣлъ Алтынниковъ,
Какъ онъ сполна всю тысячу
Имъ выложилъ на столъ!...
Не волчій зубъ, такъ лисій хвостъ,
Пошли юлить подъячіе
Съ покупкой поздравлять!
Да не таковъ Ермилъ Ильичъ,
Не молвилъ слова лишняго,
Копѣйки не далъ имъ!
Глядѣть весь городъ съѣхался,
Какъ въ день базарный пятницу,
Черезъ недѣлю времени,
Ермилъ на той же площади
Разсчитывалъ народъ.
Упомнить гдѣ же всякаго?
Въ ту пору дѣло дѣлалось
Въ горячкѣ, въ-торопяхъ!
Однако споровъ пе было
И выдать гроша лишняго
Ермилу не пришлось.
Еще — онъ самъ разсказывалъ —
Рубль лишній, чей Богъ вѣдаетъ! —
Остался у него.
Весь день съ мошной раскрытою
Ходилъ Ермилъ, допытывалъ
Чей рубль? да не нашелъ.
Ужъ солнце закатилося,
Когда съ базарной площади
Ермилъ послѣдній тронулся,
Отдавъ тотъ рубль слѣпымъ...
Такъ вотъ каковъ Ермилъ Ильичъ.
Чудёнъ! сказали странники:
Однако, знать желательно —
Какимъ же колдовствомъ
Мужикъ надъ всей округою
Такую силу взялъ?
„Не колдовствомъ, а правдою.
Слыхали про Адовщину,
Юрлова князя вотчину?"
— Слыхали, ну, такъ что-жъ?
„Въ ней главный управляющій
Былъ корпуса жандармскаго
Полковникъ со звѣздой,
При немъ пять-шесть помощниковъ,
А нашъ Ермило писаремъ
Въ конторѣ состоялъ.
„Лѣтъ двадцать было малому,
Какая воля писарю?
Однако, для крестьянина
И писарь человѣкъ.
Къ нему подходишь къ первому,
А онъ и посовѣтуетъ,
И справку наведетъ;
Гдѣ хватитъ силы — выручить,
Не спроситъ благодарности,
И дашь, такъ не возьметъ!
Худую совѣсть надобно
Крестьянину съ крестьянина
Копѣйку вымогать.
„Такимъ путемъ вся вотчина
Въ пять лѣтъ Ермилу Гирина
Узнала хорошо,
А тутъ его и выгнали...
Жалѣли крѣпко Гирина,
Трудненько было къ новому,
Хапугѣ привыкать;
Однако, дѣлать нечего,
По времени приладились
И къ новому писцу.
Тотъ ни строки безъ трешника,
Ни слова безъ семишника,
Прожженый, изъ кутейниковъ —
Ему и Богъ велѣлъ!
„Однако, волей Божіей,
Недолго онъ поцарствовалъ, —
Скончался старый князь,
Пріѣхалъ князь молоденькій,
Прогналъ того полковника,
Прогналъ его помощника,
Контору всю прогналъ;
А намъ велѣлъ изъ вотчины
Бурмистра изобрать.
Ну, мы не долго думали,
Шесть тысячь душъ, всей вотчиной
Кричимъ: „Ермилу Гирина!"
Какъ человѣкъ единъ!
Зовутъ Ермилу въ барину.
Поговоривъ съ крестьянииомъ,
Съ балкона князь кричитъ:
„Ну, братцы! будь по вашему.
Моей печатью княжеской
Вашъ выборъ утвержденъ:
Мужикъ проворный, грамотный,
Одно скажу: не молодъ ли?..."
„А мы: — „нужды нѣтъ, батюшка,
И молодъ да уменъ!"
Пошелъ Ермило царствовать
Надъ всей княжою вотчиной,
И царствовалъ же онъ!
Въ семь лѣтъ мірской копѣечки
Подъ ноготь не зажалъ,
Въ семь лѣтъ не тронулъ праваго,
Не попустилъ виновному,
Душой не покривилъ..."
— Стой! крикнулъ укорительно
Какой-то попикъ сѣденькій
Разсказчику: — грѣшишь!
Шла борона прямехонько
Да вдругъ махнула въ сторону —
На камень зубъ попалъ!
Коли взялся разсказывать,
Такъ слова не выкидывай
Изъ пѣсни: или странникамъ
Ты сказку говоришь?...
Я зналъ Ермилу Гирина...
— „А я, небось, не зналъ?
Одной мы были вотчины,
Одной и той же волости,
Да насъ перевели..."
— А коли зналъ ты Гирина,
Такъ зналъ и брата Митрія,
Подумай-ка, дружокъ.
Разсказчикъ призадумался
И, помолчавъ, сказалъ:
Совралъ я — слово лишнее
Сорвалось на маху!
Былъ случай, и Ермилъ мужикъ
Свихнулся: изъ рекрутчины
Меньшого брата Митрія
Повыгородилъ онъ.
Молчимъ: тутъ спорить нечего,
Самъ баринъ брата старосты
Забрить бы не велѣлъ;
Одна Ненила Власьесна
По сынѣ горько плачется,
Кричитъ: не нашъ чередъ!
Извѣстно, покричала бы,
Да съ тѣмъ бы и отъѣхала.
Такъ чт́о же? Самъ Ермилъ,
Покончивши съ рекрутчиной,
Сталъ тосковать, печалиться,
Не пьетъ, не ѣстъ: тѣмъ кончилось,
Что въ денникѣ съ веревкою
Засталъ его отецъ. —
Тутъ сынъ отцу покаялся:
„Съ тѣхъ поръ, какъ сына Власьевны
Поставилъ я не въ очередь,
Постылъ мнѣ бѣлый свѣтъ!"
А самъ къ веревкѣ тянется.
Пытали уговаривать
Отецъ его и братъ,
Онъ все одно: „преступникъ я!
Злодѣй! вяжите руки мнѣ,
Ведите въ судъ меня!"
Чтобъ хуже не случилося,
Отецъ связалъ сердечнаго,
Приставилъ караулъ.
„Сошелся міръ, шумитъ, галдитъ.
Такого дѣла чуднаго
Во вѣкъ не приходилося
Ни видѣть, ни рѣшать.
Ермиловы семейные
Ужъ не о томъ старалися,
Чтобъ мы имъ помирволили,
А строже разсуди —
Верни парнишку Власьевнѣ,
Не то Ермилъ повѣсится,
За нимъ не углядишь!
Пришелъ и самъ Ермилъ Ильичъ,
Босой, худой, съ колодками,
Съ веревкой на рукахъ;
Пришелъ, сказалъ: „была пора,
Судилъ я васъ по совѣсти,
Теперь я самъ грѣшнѣе васъ:
Судите вы меня!"
И въ ноги поклонился намъ.
Ни дать, ни взять юродивый,
Стоитъ, вздыхаетъ, крестится;
Жаль было намъ глядѣть,
Какъ онъ передъ старухою,
Передъ Ненилой Власьевной,
Вдругъ на колѣни палъ!
„Ну, дѣло все обладилось,
У господина сильнаго
Вездѣ рука: сынъ Власьевны
Вернулся, сдали Митрія,
Да, говорятъ, и Митрію
Не тяжело служить,
Самъ князь о немъ заботится,
А за провинность съ Гирина
Мы положили штрафъ:
Штрафныя деньги рекруту,
Часть небольшая Власьевнѣ,
Часть міру на вино...
„Однако, послѣ этого
Ермилъ не скоро справился,
Съ годъ какъ шальной ходилъ.
Какъ ни просила вотчина,
Отъ должности уволился,
Въ аренду снялъ ту мельницу
И сталъ онъ пуще прежняго
Всему народу любъ:
Бралъ за помолъ по совѣсти,
Народу не задерживалъ —
Прикащикъ, управляющій,
Богатые помѣщики
И мужики бѣднѣйшіе
Всѣ очереди слушались,
Порядокъ строгій велъ!
Я самъ ужъ въ той губерніи
Давненько не бывалъ,
А про Ермилу слыхивалъ,
Народъ имъ не нахвалится,
Сходите вы къ нему".
— Напрасно вы проходите,
Сказалъ, ужъ разъ заспорившій,
Сѣдоволосый попъ:
Я зналъ Ермилу Гирина,
Попалъ я въ ту губернію,
Назадъ тому лѣтъ пять
(Я въ жизни много странствовалъ,
Преосвященный нашъ
Переводить священниковъ
Любилъ)... Съ Ермилой Гиринымъ
Сосѣди были мы.
Да! былъ мужикъ единственный!
Имѣлъ онъ все, что надобно
Для счастья: и спокойствіе,
И деньги, и почетъ,
Почетъ завидный, истинный,
Не купленный ни деньгами,
Ни страхомъ: строгой правдою,
Умомъ и добротой!
Да только, повторяю вамъ,
Напрасно вы проходите,
Въ острогѣ онъ сидитъ...
— Какъ такъ?
„А воля Божія!
Слыхалъ ли кто изъ васъ,
Какъ бунтовалась вотчина
Помѣщика Обрубкова,
Испуганной губерніи
Уѣзда Недыханьева,
Деревня Столбняки?...
Какъ о пожарахъ пишется
Въ газетахъ (я ихъ читывалъ)
„Осталась неизвѣстною
Причина" — такъ и тутъ:
До сей поры невѣдомо
Ни земскому исправнику,
Ни высшему правительству,
Ни столбнякамъ самимъ,
Съ чего стряслась оказія,
А вышло дѣло дрянь.
Потребовалось воинство,
Самъ государевъ посланный
Къ народу рѣчь держалъ;
То руганью попробуетъ
И плечи съ эполетами
Подыметъ высоко;
То ласкою попробуетъ, —
Да брань была тутъ лишняя,
А ласка непонятная:
„Крестьянство православное!
Русь матушка! царь батюшка!"
И больше ничего!
Побившись такъ достаточно,
Хотѣли ужъ солдатикамъ
Скомандовать: пали!
Да волостному писарю
Пришла тутъ мысль счастливая
Онъ про Ермилу Гирина
Начальнику сказалъ:
„Народъ повѣритъ Гирину,
Народъ его послушаетъ..."
— Позвать его, живѣй!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вдругъ крикъ: „ай, ай! помилуйте!"
Раздавшись неожиданно,
Нарушилъ рѣчь священника.
Всѣ бросились глядѣть:
У валика дорожнаго
Сѣкутъ лакея пьянаго —
Попался въ воровствѣ!
Гдѣ пойманъ, тутъ и судъ ему:
Судей сошлось десятка три,
Рѣшили дать по лозочкѣ,
И каждый далъ лозу!
Лакей вскочилъ и, шлепая
Худыми сапожишками,
Безъ слова тягу далъ.
„Вишь побѣжалъ, какъ встрепаный!"
Шутили наши странники,
Узнавши въ немъ балясника,
Что хвастался какою-то
Особенной болѣзнію
Отъ иностранныхъ винъ:
„Откуда прыть явилася!
Болѣзнь ту благородную
Вдругъ сняло какъ рукой!"
— Эй, эй! куда-жъ
ты, батюшка!
Ты доскажи исторію,
Какъ бунтовалась вотчина
Помѣщика Обрубкова,
Деревни Столбняки?
„Пора домой, родимые.
Богъ дастъ, опять мы встрѣтимся,
Тогда и доскажу!"
Подъ утро поразъѣхалась,
Поразбрелась толпа.
Крестьяне спать надумали;
Вдругъ тройка съ колокольчикомъ
Откуда ни взялась,
Летитъ! а въ ней качается
Какой-то
баринъ кругленькій,
Усатенькій, пузатенькій
Съ сигарочной во рту.
Крестьяне разомъ бросились
Къ дорогѣ, сняли шапочки,
Низенько поклонилися,
Повыстроились въ рядъ,
И тройкѣ съ колокольчикомъ
Загородили путь...